Часам к четырем работа была сделана: оставалось только заострить готовые столбики с одного конца, погрузить на тракторную тележку, а уж Коля Тарабун развезет их по делянкам.
— Перекур! — объявил дед Потап. Воткнул топор в корявый, неструганый комель и пошел к стоящему далеко на отшибе дощатому туалету.
Мужики тоже повтыкали топоры и сели курить в тени у сарая, где уже больше часа томился от безделья Коля Тарабун.
Он первым заметил Леню, шагавшего к ним по пыльной дороге.
— Вон… Савырин идет… Надьку несет.
Мужики заинтересовались, привстали.
— А Надьки-то нет, ее в Валкордон отправили..
— Счас он туда пластанется.
— Мать вот узнает — она ему холку намылит.
Леня подошел, остановился шагах в десяти:
— Здравствуйте… Надя здесь?
— Надя? — весело переспросил Пашков. — Нет, нету ее… Уехала твоя Надя — вчера еще.
— Куда?
— А кто ее знает? Уволилась в один день и уехала. Держать не стали.
Леня побледнел и нахмурился так, что показалось, вот-вот заплачет.
Пашков хохотнул, подмигнул Коле Тарабуну. Тот поднялся, направился к Лене:
— Се куксисся! Да ее же… Я есе весной ее оприходовал.
Леня будто не слышал его. Повернулся, сделал несколько шагов, потом вдруг чуть наклонился и выдернул из комля дедов топор.
Никто ничего не успел сообразить. Увидели только, как топор, пролетев несколько метров, угодил Коле по голове. Коля упал, а Леня, оглянувшись несколько раз, убежал в лес.
Когда дед Потап подошел, Коля уже сидел, держась руками за голову, и стонал.
— Что, прилетело? — Дед поднял первым делом топор и осмотрел его. — Жалко, что топорищем: острием бы хорошо угодить. — Наклонился, ощупал Колину голову. — Ну, и так ничего… Теперь поумнеешь, может, или совсем дураком станешь, а то ходишь все полудурком.
Коля встал, поворочал слегка головой и, не размахиваясь, ткнул своим грязным кулаком Пашкову в зубы:
— Из-за тебя все!.. Ты все затеял!..
Дед Потап по пути с работы зашел к Лене домой и рассказал матери о случившемся на участке.
— Он где-то в лесу отсиживается. А придет — не зуди его и про девку не поминай, а то и тебе попадет.
Мать усмехнулась недоверчиво:
— Да не было еще такого.
— Не было, так будет.
Дед ушел, а мать с тревогой и некоторым страхом стала ждать Леню. Сначала выглядывала его из калитки, потом до темна самого просидела на крыльце, — но Лени все не было.
Еще часа два она пролежала на кровати, не раздеваясь. Она как будто задремала чуть-чуть и вдруг проснулась. Ей показалось, что где-то состукало. Она прислушалась — тихо, даже сверчок примолк. Полежала еще немного, поднялась. Вышла тихонько в сени и глянула в щель над дверями.
На крышке погреба с ружьем в руках сидел Леня.
Сердце у матери остановилось. «Ох, господи! Уж не убить ли меня собрался…» Она постояла, отдышалась немного и тихо позвала:
— Леня! Леня!..
Что-то негромко ударило — и Леня повалился навзничь. Мать, еще не понимая ничего, выбежала, упала перед ним на колени. Глаза Ленины были мертвые, мутные, и только мерцала в ложбинке под глазом маленькая слезинка.
Хоронили его на четвертый день, потому что мать лежала в районной больнице. И Леня лежал в той же больнице, в холодном морге.
За гробом шло много людей. Тихо судачили бабы:
— Жалко-то парня… Один сын у матери. И что ему ударило в голову?
— Кто ж его знает… У нонешней молодежи что разве поймешь.
— Жить стали хорошо — вот и лезет всякая дурь, небось об этом не думали. Некогда было…
Мать везли на машине «скорой помощи»: у нее совсем почти отнялись ноги. У кладбища медсестра сделала ей укол и подвела к могиле.
Гроб стоял на земле. Все расступились, давая к нему дорогу. И мать подошла, опустилась на колени. Она не плакала, а выговаривала Лене, как живому:
— Милый ты мой сыночек. Как же прогневался ты на мать свою… такую кару ей сотворил…
С кладбища шли вразброд, растянувшись пыльной дорогой. Игорь Петрович и следователь из милиции Слава Самохин молча шагали рядом. Было тихо и жарко, хотя дело шло к вечеру. Солнце, не яркое, но еще горячее, жгло верхушки придорожных сосен. Первым заговорил Слава:
— Выпить бы что-нибудь, а?
Игорь Петрович кивнул:
— У меня есть, пойдем.
— Пять лет уж работаю, а все не могу привыкнуть… Как примчался тогда утром… Потом из прокуратуры приехали — допросы, расспросы: зона ж моя…
Догнала, обдала их пылью «скорая помощь», Слава проводил ее взглядом, выругался:
— Салага чертов! Не жилось ему… — Он помолчал немного, оглянулся на кладбище. — Раньше это грех был самый страшный — на кладбище не хоронили… И сейчас бы так надо.
— Сейчас это не имеет значения, — сказал Игорь Петрович. — Грех-то был перед богом. А раз бога нет — так чего же…
— Все равно грех, — настаивал Слава. — Перед людьми… перед матерью… перед государством… Его, понимаешь, растили, учили. — Он подумал немного, похмурился и продолжал, горячась: — Бога нет, но есть закон природы! Тебя ж не спрашивали, когда ты рождался?! Родился, значит, так надо — будь здоров, живи… И раз не дано тебе воли рождаться, значит, не можешь ты и выбирать свою смерть. Иначе бардак будет…
Игорь Петрович молчал, щурился: ему не нравился этот разговор.
— Что? Не прав я?
