Для Дарвина предпочтения, которые приводят в действие половой отбор, считались сами собой разумеющимися – данностью. Мужчины просто предпочитают гладкокожих женщин и все. Альфред Рассел Уоллес, сооткрыватель естественного отбора, ненавидел произвольность дарвиновского полового отбора. Он хотел, чтобы женщины выбирали мужчин не по прихоти, а по заслугам. Он хотел, чтобы яркие перья павлинов и райских птиц были признаками, лежащими в основе приспособленности. Для Дарвина павы выбирают павлинов просто потому, что в их глазах они симпатичны. Более поздняя математика Фишера поставила эту дарвиновскую теорию на более прочный математический фундамент. Для последователей Уоллеса павы выбирают павлинов не потому, что они симпатичны, а потому, что их яркие перья – признак их внутреннего здоровья и приспособленности.
На постуоллесовском языке уоллесовская самка, в сущности, читает гены самца по их внешним проявлениям, по которым она судит об их качестве. И потрясающее следствие некоторых сложных неоуоллесовских теоретических предсказаний – что самцы предположительно прилагают особые усилия, чтобы облегчить для самок чтение их качеств, даже если эти качества плохие. Эта часть теории – скорее, ряда теорий – которой мы обязаны А. Захави, У. Д. Гамильтону и А. Графену (A.Zahavi, W.D.Hamilton and A.Grafen), завела бы нас слишком далеко, хотя это и интересно. Моя лучшая попытка ее разъяснения находится в примечаниях ко второму изданию "Эгоистичного гена".
Это приводит нас к первому из трех наших вопросов об эволюции человека. Почему мы потеряли свои волосы? Марк Пагель и Уолтер Бодмер (Mark Pagel and Walter Bodmer) сделали интригующее предположение, что безволосость развилась, чтобы противостоять эктопаразитам, таким как вши и, в соответствии с темой этого рассказа, как отобранная половым отбором демонстрация свободы от паразитов. Пагель и Бодмер следовали за дарвиновским колдовством полового отбора, но в неоуоллесовской версии У. Д. Гамильтона.
Дарвин не пытался объяснить предпочтения самок, но довольствовался его постулированием для объяснения внешности самцов. Последователи Уоллеса ищут эволюционные объяснения самих половых предпочтений. Любимое объяснение Гамильтона всецело посвящено рекламированию здоровья. Когда особи выбирают своих партнеров, они ищут здоровье, свободу от паразитов или признаки того, что партнер, скорее всего, будет способен избегать или бороться с паразитами. И особи, стремящиеся быть выбранными, подчеркивают свое здоровье: облегчают чтение здоровья для тех, кто их выбирает, хорошее оно или плохое. Участки голой кожи у индюков и обезьян – видимые рекламные щиты, на которых демонстрируется здоровье их обладателей. Вы даже можете видеть цвет крови через кожу.
Люди имеют голую кожу не только на ягодицах, как обезьяны. Кожа у них голая везде, за исключением верха головы, под руками и лобковой области. Когда мы заражаемся эктопаразитами, такими как вши, они часто ограничиваются именно этими областями. Лобковую вошь,
Вшам нужны волосы, и Пагель с Бодмером первыми предположили, что преимущество от потери нами волос на теле было в том, что это уменьшало области, доступные для вшей. Возникают два вопроса. Почему, если потеря волос является такой хорошей идеей, существуют другие млекопитающие, также страдающие от эктопаразитов, которые их сохранили? Те из них, такие как слоны и носороги, кто мог позволить себе потерять волосы, потому что являются достаточно большими, чтобы согреться без них, действительно их потеряли. Пагель и Бодмер предполагают, что изобретение огня и одежды позволило нам обойтись без наших волос. Это немедленно приводит ко второму вопросу. Почему мы сохранили волосы на голове, под руками и в лобковой области? Должно быть, были какие-то важные преимущества. Вполне вероятно, что волосы на верху головы защищают от солнечного удара, который может быть очень опасным в Африке, где мы эволюционировали. Что касается подмышек и лобковых волос, они, вероятно, помогают распространять сильные феромоны (переносимые по воздуху пахучие сигналы), которые наши предки, конечно, использовали в своей половой жизни и которые мы все еще используем больше, чем многие из нас осознают.
