Комментарий к Глава 11. Мальчик и самоцензурная правда
горечь струится по венам заветным дымом — будто бы шёпот привыкшего к малословью.
каждый хотел хоть кому-то побыть любимым.
каждый хоть раз был отвергнут своей любовью.
каждый по ранам считал все свои потери, каждый надеялся — станет когда-то лучше,
ну, а пока…
оглушённый неправдой вечер, взгляды, вино, (ненароком касаясь платья,
переходя, как по плану, на шею, плечи…),
лишь бы не слышать зудящее в мыслях: “хватит!
это ничто по сравнению с той любовью — помнишь, её ты так сильно желал когда-то?”.
дым сигарет для привыкшего к малословью,
и календарь для забывшего сны и даты.
после — накинув на плечи пальто и горечь, выйти за дверь и в “прощай” заключить всю скуку.
каждый хотел быть любимым, но кто поспорит,
что по привычке держал нелюбимых руку?
и, просыпаясь ещё раз в чужом удушье,
только кричал себе: “хватит же! хватит! хватит!”
каждый хотел хоть однажды задеть за душу,
но, по привычке, опять задевал за платье…
Автор: Сиэль Декабрь
В темноте сложно понять, сколько прошло минут, часов, дней. Вся моя жизнь — не более чем бесконечная темнота. Пустая и гулкая.
Кажется, что я нахожусь в этой камере уже неделю. Я потягиваюсь, пытаясь успокоить ноющее тело и облегчить боль в костях. В первые дни или в то, что казалось днями, солдаты Сноу проверяли меня на стойкость.
— Придерживайся истины, — шепчу я себе в темноте, снова и снова. — Помни ради чего ты это делаешь. — Если закрепить это утверждение как единственную правду в голове, тогда, в конечном счёте, Сноу поверит мне. А мне нужно, чтобы он поверил.
Я слышу, как дверь моей камеры со скрипом отворяется, и каждый мускул в теле моментально напрягается, словно натянутая струна. Тусклый свет проникает в клетку, но я все равно жмурюсь от жжения в глазах. Слишком много света после стольких дней тьмы.
— Рад Вас видеть снова, мистер Мелларк, — дружелюбным тоном медленно произносит Август, начальник охраны президента. Его лицо кажется смазанным и размытым, потому что мои глаза слезятся от света. Позади него стоят трое стражников в чёрной кожаной форме.
Плохой знак.
В прошлый раз, когда он навестил меня в такой компании, всё закончилось разбитым лицом и несколькими сломанными рёбрами. Несмотря на старания местных врачей, умеющих сращивать кости и исцелять ранения за считанные дни, ребра всё ещё болезненно ноют, в напоминание о произошедшем.
Август обходит меня по кругу, и когда он становится за спину, я съёживаюсь, подсознательно защищаясь от удара. Мне требуется всё самообладание, чтобы не следить глазами за его перемещением по камере.
Самый сильный и живучий страх в человеке — страх смерти. А тот, кто смог его преодолеть — не боится уже ничего. Одно из первых правил, которое я уяснил после наших с Августом постоянных встреч — страх разрушает сознание, поэтому ты или перестанешь бояться, или погибнешь. Я сделал свой выбор давно. В своем сердце я уже умер. В тот момент, когда пожал руку Китнисс на сцене перед Домом Правосудия.
— Итак, мистер Мелларк, — говорит он, медленно перемещаясь по камере, и звук его шагов, отскакивая от бетонных стен, возвращается умноженный в несколько раз. — Время научиться плавать или утонуть.
Я знаю, что финал близко. Это последняя из проверок.
Когда я только приехал в Капитолий, Финник поделился со мной одним важным наблюдением: «Если хочешь здесь выжить, то будь тем, кем тебе необходимо казаться в этот момент». Он часто любит размышлять на философские темы устройства мироздания и о нашем месте внутри этого прогнившего общества, частью которого мы стали по принуждению.
Применительно к ситуации, в которой я оказался, я решил, что мне нужно стать первостатейной сволочью, ведь наилучший способ разрушить фундамент Капитолия — это быть одним из кирпичиков в его стене.
— Настал переломный момент в твоей карьере. Президент считает, что тебе пора заняться чем-то более значимым. Нам нужно знать, полезен ли ты для страны так, как об этом заявляешь. Потому что если нет …
— Тогда я утону?
— Тогда утонут все, кто тебе так дорог, — произносит он. — У тебя нет права облажаться. Я настоял на твоей кандидатуре, и сам буду учить тебя. Лично. Уверен, ты станешь моим любимым учеником. Чутьё мне подсказывает, что мы сработаемся, — он улыбается, хотя эту гримасу сложно назвать улыбкой. Скорее оскалом волка. Волк желает со мной подружиться, но самая страшная правда заключается в том, что он почуял во мне родственную душу…
— Расскажи мне, Пит, — Август наклоняется вперед, неотрывно вглядываясь в мои глаза. — Что ты собираешься сделать, чтобы доказать свою преданность?
— Разве я уже не достаточно сделал?
Он смеётся громким, холодным, отвратительным смехом, складывая руки на груди.
— Ты всего лишь выполнял мелкие порученные задания. Но ты же обещал стать лучшим, так что, если мы здесь ведём счёт, то ты пока проигрываешь.
Его пристальный взгляд возвращается к моему лицу, пытаясь отыскать брешь. Я стараюсь сохранять непроницаемое выражение, беспокоясь, что если он заглянет глубже, то сможет понять мои настоящие замыслы.
