Повернувшись к Августу, я показываю ему именно то, что он желает увидеть. Безысходность. Решимость. Отчаяние. Я надеваю их подобно маске.
— Скажите, что я должен сделать, — говорю я, уверенно, — и я это сделаю.
Он улыбается, медленно поправляя каждый палец на своих тонких кожаных перчатках.
— Так мне нравится гораздо больше, — он щелкает пальцами, и солдаты выходят следом за ним, запирая дверь на засов.
Я вздрагиваю и открываю глаза, с облегчением понимая, что нахожусь не на полу в тёмном сыром подвале.
Я в своей кровати.
Весь в поту.
Задыхаюсь.
Прошло уже три года, а кошмары до сих пор сопровождают меня словно попутчики в дороге. Я поднимаю руку к лицу и, встряхнув кистью, проверяю время, смотря на дорогие металлические часы — подарок от одной из постоянных клиенток. Семь утра.
Умывшись, я спускаюсь вниз и выпиваю чашку крепкого кофе. Стараясь не встречаться лишний раз с Китнисс, я выхожу на улицу и жду её возле машины. Ночью прошёл дождь, принесенный северным муссоном, и привычный зной Четвёртого сегодня сменился желанной прохладной. Я растираю ладони, выдыхая на них горячий воздух.
Со стороны дома слышится шум, она спускается с крыльца, прижимая руки к бокам, следом за девушкой идет отец.
— Тебе холодно, Китнисс? — Любезно спрашивает он, когда замечает, как Эвердин потирает ладонями предплечья. Отец кладёт её сумку в багажник и на прощание крепко обнимает. Мама, видимо, не сочла нужным почтить нас своим присутствием. Может, это к лучшему.
— Держи, на улице сегодня и правда прохладно! — говорю я и, снимая с себя кожаную куртку, накидываю её на плечи девушки. Она поднимает на меня полный презрения взгляд и молча садится в машину, забираясь на переднее сидение. Китнисс резко дергает ремень, пытаясь пристегнуться, но он упорно отказывается разматываться. Из-за порывистых движений срабатывает аварийный механизм, блокирующий его, как при лобовом ударе.
Я киваю отцу и сажусь в машину. К этому моменту Китнисс наконец побеждает ремень, и мы медленно уезжаем. Я крепко сжимаю руки на руле, а моя попутчица слегка опускает оконное стекло, но я не смотрю в её сторону и всю дорогу молчу. Ужасно хочется закурить и остаться наедине с самим собой.
В те дни, когда мне было особенно тяжело в Капитолии, я защищался от своих бед одиночеством. Однажды я просидел всю ночь под дождем на крыше, решая, стоит ли мне жить дальше. И всё всегда в моей жизни решала она. Решала, даже не подозревая об этом.
Окрашенная в цвета охры местность Четвертого быстро пролетает мимо окон машины, и, несмотря на то, что я слежу за дорогой, едва ли что-то замечаю. Мы едем в тишине, и когда машина останавливается перед зданием вокзала, глядя прямо перед собой, Китнисс произносит:
— В моих воспоминаниях ты был таким идеальным, таким правильным, как будто я сама тебя выдумала.
— Теперь ты поменяла своё мнение?
В воздухе повисает долгая пауза, и я уже прихожу к выводу, что она ничего не ответит, но слышу тихий голос:
— Да, и знаешь, я не стану по тебе скучать, Пит.
Оборачиваясь, мельком смотрю ей в глаза. Я слишком хорошо знаю, как выглядит сожаление. Вижу его в каждой чёрточке девичьего лица, точь-в-точь как тогда, по дороге из Капитолия домой. Она закутывается в него, словно в шаль, отодвигаясь от меня всё дальше и дальше.
— Я буду скучать по тебе старому. По тому, каким ты был раньше. Но тот, кем ты стал сейчас…
— Не достоин того, чтобы по нему скучали, — договариваю я вместо неё.
Так и должно было произойти.
Я бросаю последний беглый взгляд на девушку. Её глаза подобны серым зеркалам, в которых отражается тёмное низкое небо. Встаю и, чересчур сильно хлопнув дверью автомобиля, подхватываю её почти невесомую сумку и несу к поезду.
Может, самым прекрасным моментам в жизни не суждено длиться вечно? Может, именно это и делает их такими сладкими? Их мимолетность? Или я просто себя успокаиваю. Я не знаю что делать. Я не могу быть рядом с ней сейчас, потому что нет никакого способа, с помощью которого я бы смог сказать правду, не перевернув её мир с ног на голову.
Я чувствую, как сильно обидел Китнисс вчера, могу понять, насколько ей сейчас плохо, но это к лучшему. Эту боль возможно вынести. Уж я-то знаю. Мы с болью давние приятели. Я позволяю ей существовать, цвести и разрастаться во мне, продлевая её жизнь своими бесконечными мыслями.
Я вхожу в вагон, занося сумку Китнисс в купе, ставлю её на столик и возвращаюсь на перрон. Словно сигнал к прощанию, небо разрезает золотистая вспышка молнии, и тяжёлая серая туча с победным грохотом обрушивает на землю первые тяжёлые капли. Окна поезда начинают плакать под мелкой дробью, вырывающейся из раздосадованных туч, поезд свистит и выпускает облако белого пара откуда-то из-под колёс.
— Отправляемся через 15 минут, — сухо выкрикивает проводник, провожая из вагона надоевших ему извечно долго прощающихся, заталкивая внутрь туристов и путешествующих по делам чиновников.
