— Болесь, никаких скандалов! — говорил тем временем Юзеф Яснота. — А где Владек? Владек хотел со мной ехать. И Кшися. Куда они девались? Надоело мне все это, — вздыхает Юзеф Яснота.
— Владек? — с внезапным гневом сообщает Малгожата. — Только что его видела. Лупил ремнем свою жену.
— Это неправда, — ни минуты не колеблясь, опровергает Юзеф Яснота. — В Польше никого бить не разрешается.
Малгожата глянула на него, открыла было рот, точно хотела что-то сказать, но тут же стиснула зубы. Молчание одержало верх над правдивым словом.
— А кто это делал, наказан, — мрачно добавил Юзеф Яснота. — Владек бил Кшисю! — крикнул он вдруг. — Это неправда!
— Может, мне в потемках показалось, — шепчет перепуганная Малгожата. — Верно, это был кто-то другой...
Разъяренный Болесь сделал несколько шагов к скамье, которая стояла у стены хаты, нащупал ее руками, сел и тотчас уснул.
Малгожата поспешила к Яцекам, но шагах в ста от дома встретила брата, уже готового в путь.
— Добрый день, Михал, отоспался хоть чуточку?
— Малгося? Боялась, что просплю? Как ты заботлива, моя милая. По правде сказать, поспал я не больше часа. Все время то телеги подъезжали, то так приходили со свадьбы. Будто бы отдохнуть или переодеться, потому что девушки свои вещи у Марыси пооставляли. А на самом деле выпивать приходили. У Яцека в доме запас пива и водки, вот они и угощались. Я и сам человек веселый и выпить люблю, но что-то мне кажется, они хватили через край.
— Да нет, все еще, слава богу, ничего, — сказала Малгожата со вздохом. — Никто не напился так, чтобы его рвало или чтобы на земле валялся. Никто, — неуверенно добавила она, — никого не побил.
— Так что ты довольна свадьбой?
— Довольна. Только жаль, Михась, что ты уже уезжаешь. Чужие разъедутся, останутся только свои. Я ведь и не поговорила с тобой. Помнишь, как бывало, сойдемся мы все, братья и сестры, уж и посмеемся, и поболтаем, и подурачимся! А когда еще мама жива была... Весело было… Вот тут пройдем, Михась, около парка, я люблю парком ходить. Иной раз думается: будь у меня время, походить бы мне тут одной.
Чаща парка еще не горела красками, но белый тополь уже светлел в предрассветных сумерках.
— Я вот часто думаю, — тихонько начала Малгожата, — куда это доходы с помещичьих имений девались? Ведь помещики, говорят, такие доходы получали с этих имений. Да, наверно, получали, вон ведь как красиво у них было, в какой роскоши жили. А теперь, говорят, правительству приходится еще докладывать. И людям там не очень хорошо живется...
— Не привыкли еще управлять ими, как своими, — сказал Михал и, помолчав, прибавил: — Работать, как на себя.
— Да ведь и раньше батраки не работали здесь, как на себя; и панов не любили, редко какого, а в имениях было лучше. Хотелось бы, чтобы все шло теперь хорошо, сердце болит у меня, когда дела плохи.
— А у тебя, дорогая, сразу все хорошо пошло, когда ты замуж вышла? Когда начинала новую жизнь? Тоже ведь и мучились и на судьбу жаловались, а ведь вот добились лучшей жизни! И сейчас, смотри, какую свадьбу справили!
— Михал, ты уже не тот, что раньше был, — говорит Малгожата не то с любопытством, не то с сожалением. — Пока не уехал во Вроцлав, говорил то же, что и другие, и не любил всего этого нового. Но я знаю, — говорит она мягко, — у тебя всегда был такой характер, ты во всем искал хорошего.
Они услышали скрип и шорох опавшей листвы. Со двора, мимо которого они проходили, вышла женщина с ведрами на скрипучем коромысле.
— Добрый день, — вежливо сказала она, не дивясь столь ранним прохожим.
— Добрый день, — ответили они, а Малгожата остановилась и оглянулась на женщину, которая прошла мимо них. — Андзя, — спросила она, — как у вас свиньи, перестали болеть?
— Как будто перестали, — ответила та. — Ветеринар приезжал, какие-то заграничные лекарства им впрыскивали.
— Я с ее мамой, — пояснила, помолчав, Малгожата, — в старое время работала в помещичьем саду. Жена Собчака, помнишь?
— Помню. Слушай, а вы этих, из кооператива, не приглашали на свадьбу? Никого?
— Никого, — коротко и отрывисто отвечает Малгожата.
— А Стемпень, ну, этот, из рыбоводческого хозяйства, так и не пришел?
— Не пришел. Я сразу сказала, что не придет. И кооперативные все равно не пришли бы. Такие уж они...
— Иной мир, — подсказывает Михал Богусский.
— Иной мир, — неуверенно соглашается Малгожата.
— А был ли когда мир одинаков? Всякий день он был иной, — говорит Михал. — Не все иное обязательно плохо.
— Я не о том, — жалуется Малгожата. — А вот времена какие-то недобрые. Все стали такие нервные, боязливые. И если бы это злые люди так боялись, так нет, злые люди ничего не боятся. Ведь сейчас так убивают, мучают, обманывают, крадут, как еще, пожалуй, никогда не бывало. Об этом даже в газетах приходится читать. А хорошие люди ходят такие несчастные или боятся. Люди людей сейчас боятся, а ведь должно было быть по-другому... И этих кооперативов тоже боятся, точно это зараза какая. И почему оно так, хоть бы мне кто-нибудь растолковал?
Михал Богусский вздохнул и сказал, подумав:
