— Пойдем, задрипанный. Поищем, где переночевать можно.
— Жрать охота, — заныл Пасюк.
— Найдем.
Вощеву тоже хотелось есть. С тех пор, как они вместе дезертировали из армии, прошла уже неделя. Покурить тоже была охота. Вощев тосковал по своему кисету. Там хранилась махорка. Вощев жевал ее, чтобы сохранить хорошие зубы.
Они прошлись по хутору. Вощев шел быстро и энергично, Пасюк — тащился за ним, прихрамывая. Царапина на лодыжке воспалилась — Пасюк зачем‑то расчесывал ее до крови на каждом привале.
Они заходили в дома со сломанными замками, проверяя, не сохранилось ли чего съестного. Надежды на это было мало. Вощев, по правде говоря, уже и не надеялся найти что‑то стоящее. Пасюк только хныкал.
Где‑то далеко залаяла собака.
Сердце у Вощева екнуло. Надо же… Пасюк рядом встрепенулся.
— Собака, — сказал он, пошевелив деформированным плечом.
— Сам знаю, — раздраженно произнес Вощев.
Они нашли собаку. Та была жирная, с обвисшим до земли брюхом. Значит, беременная. Собака сидела на цепи. На звук вышла еще нестарая баба с пуховой шалью на плечах. Они настороженно рассматривала гостей.
Вощеву понравились ее глаза — серые, нерешительные.
Он пригладил волосы и громко произнес, стоя у калитки:
— Эй, не стреляй! Свои.
— Какие–такие свои? — помолчав, с акцентом спросила женщина.
— Свои — значит не обидим, — сказал Вощев.
Он вошел во двор. Собака оскалилась, но Вощев цыкнул на нее, и собака отползла к себе. Пасюк плелся рядом. Он жадно рассматривал женщину.
— Ты одна здесь, хозяюшка? — спросил Пасюк, подойдя поближе.
— Одна, — неохотно призналась она.
— Это хорошо, — сказал Вощев. — Мы с товарищем голодные. Накорми нас, и мы по хозяйству поможем чутка. Затем дальше пойдем. Нам долго нигде задерживаться нельзя.
Кажется, эти слова немного успокоили ее.
— Проходите, — сказала женщина, отойдя в сторону.
Вощев кивнул.
Вскоре они с Пасюком сидели на лавке, а женщина, которую звали Людой, раскладывала перед ними миски с дымящимся кулешом и разваренным почти до мыльного состояния луком. Хлеба не было.
— А где мужик твой? — спросил Вощев, зачерпывая кулеш.
— Умер, — безразлично произнесла Люда.
— Убили его?
— Нет, еще до войны. Простудился. Упал пьяным в снег и заболел, через день умер. У него еще нос почернел и отвалился.
Пасюк хмыкнул.
— А остальные где? — спросил Вощев.
— Уехали.
— Куда? Их немцы забрали?
— Нет. В Канавки они уехали. Там сейчас проще выжить. Я одна осталась, сама не знаю, зачем. Наверное, тоже скоро перееду.
Вощев помолчал.
— Давно мужика не было? — спросил он.
Пасюк оживился. Голову поднял, скотина. На Люду уставился.
— Давно, — сказала Люда. — Только я старая уже. Не дело это. Да и не хочу я, расхотелось давным–давно.
— Сколько тебе? — спросил Вощев.
— Сорок два. Но ты на возраст не смотри. Я старой себя ощущаю. Кости у меня прогнили, как весь этот хутор. На болотах живем.
Она вытерла руки о фартук и кивнула на пустые миски:
— Больше еды нету.
Вощев понял — разговор окончен.
Он поднялся и похлопал Пасюка по плечу.
— Пошли, дезертир, дрова порубим.
— Вы лучше изгородь почините, — сказала Люда. — И к сараю дверь новую приладьте, я уже третий день не могу. Тяжелая она.
— Хорошо.
Вощев вышел на крыльцо и с удовольствием потянулся. Желудок был полон, и серая пелена перед глазами постепенно рассеивалась. Вощев заметил в небе солнце. Улыбнулся.
— Вот оно, счастье, — сказал он. — А говорили, будто бы счастья найти невозможно. Враки всё. Желудок набил, и счастья полные штаны.
— Я устал, Ваня, — сказал Пасюк.
Вощев повернулся к нему.
— Что ты сказал?
— Устал я, Ванюша, — проскулил Пасюк. — Ей–богу, устал я. Нельзя ведь так жить. Нельзя терпеть.
— Чего–о?
— Не могу я так больше.
— Да я тебе, сученыш, голову откручу, — тихо сказал Вощев.
Пасюк отшатнулся.
— Зачем так?
— Нечего тебе к ней лезть. Вот и весь разговор.
Для верности Вощев взял его за воротник и несильно ударил под ребра, так, чтобы выбить дыхание. Пасюк охнул и сел на крыльцо. Он с трудом втягивал в себя воздух, держась за грудь — и сипел, как раздавленная лягушка.
— Пошли, — беззлобно сказал Вощев. — Поработаем…
Они проработали до самого вечера. После ужина вдова постелила Пасюку в отдельной комнате. Пасюк зашел, подволакивая ногу. Вощев занял место у окна. Люда села рядом на лавку, молча разглядывая его.
— Чего? — наконец спросил Вощев.
— Злой ты. Почему ты его бьешь?
— Если его не бить, он будет бить меня. По крайней мере, попытается. И тогда мне придется его убить.
— У меня есть немного палинки, — невпопад сказала Люда.
— Это что?
— Самогонка. Или водка. Не знаю, как это правильно называется.
— Ты готовишь самогонку?
— Умею.
Вощев пожал плечами.
— Доставай.
Люда оказалась мягкой, рыхлой и совершенно податливой, как белое тесто с дрожжами. В этой глубине таился жар. Вощев, озверев, кусал ее рыхлые груди, лизал шею, теплые подмышки. Люда тихо стонала от боли. Потом он отвалился от нее, как клещ, напившийся крови. Люда тяжело дышала.
Было душно.
Голова кружилась от самогона.
— Еще нужно, — сказал Вощев, присев на кровати.
— Погоди… — она мягко обняла его сзади. — Полежим.
— Хорошо, — сказал он.
