Он встал и принялся за записные книжки. Спереди на каждой была белая этикетка с теми же самыми витиеватыми надписями. На первой было написано: «
«Я работаю над стимуляцией одного чувства через стимуляцию другого. Мои первые опыты касаются слуха. Я успешно использовал фонограммы, чтобы индуцировать запахи, видения и разнообразные физические ощущения, такие как поглаживание, касание, покалывание и даже обжигание. Я глубоко убеждён, что практически не существует предела тем ощущениям, в которых можно убедить человеческий разум через манипуляции с разными чувствами. Нам уже известно, что музыка может существенно влиять на наши эмоции. От грустных песен мы плачем. От военных маршей ощущаем агрессию. Но это всё мелочи. Я уверен, что мы в состоянии создать с помощью сенсорной стимуляции альтернативную «реальность» — настолько правдоподобную, что подопытный будет не в состоянии отличить «настоящее» от реальности. Так же, как и в случае с пилотом, который может получить на авиасимуляторе ощущение настоящего полёта, мы можем позволить людям ощутить такие действия, как прогулка по живописному саду и нюханье цветов, или плаванье в океане, или занятие любовью, или даже встреча с умершими родственниками или любимыми».
Дальше, страница за страницей, шло объяснение Винсента Грейлинга, каким образом он сумел вызвать «настоящие» ощущения с помощью фонограмм. Мартин, преисполненный восторга, сел за свой стол. Трудно было поверить, что никто в МТИ не удосужился выяснить, что произошло с записными книжками и пластинками Винсента Грейлинга после его смерти. Мартин читал, что тот был тяжёлым в общении человеком, и что его высокомерие и непомерная самоуверенность вызывали враждебность со стороны многих его доцентов. Хотя даже сейчас его работа по синестезии была передовой и имела безграничный потенциал для психотерапии и ещё неизвестно какие возможности. Возможно, можно было тренировать солдат, убеждая их, что они воюют в Афганистане, когда они на самом деле просто сидят в лаборатории с наушниками на головах. Возможно, хирурги могли бы отделять сиамских близнецов ещё до того, как на самом деле начали делать надрез. Может быть, вдовы могли бы снова видеться со своими мёртвыми мужьями и разговаривать с ними, как с живыми.
Он перелистнул страницу и обнаружил чёрно-белую фотографию с заправленными уголками. На ней был изображён коренастый мужчина в широкоплечем сером костюме, стоящий на заднем дворе с вишнёвыми деревьями за спиной, хотя, судя по голым ветвям, должна была быть зима или ранняя весна. У него были чёрные, зализанные назад волосы и большое бледное лицо с близко посаженными глазами и массивным подбородком. Мартин тут же признал в нём Винсента Грейлинга.
Приглядевшись к фотографии, он увидел между деревьев белую фигуру. Выглядело так, словно мимо пробегал ребёнок, когда затвор фотоаппарата уже был открыт. Нельзя было разобрать, мальчик это или девочка, но Винсент Грейлинг, судя по всему, и не знал об этом. Он смотрел прямо в фотокамеру, словно возмущался тем, что его вообще фотографируют.
Мартин перевернул фотографию. Сзади было написано: «
Мартин вытащил проигрыватель из шкафа и поставил на стол. Воткнул в розетку, повернул ручку, и тот мгновенно ожил. Рычаг для автоматической смены пластинок уронил несуществующую пластинку на вертушку с замысловатым щелчком.
— Мартин! — позвала снизу Эмма. — Обед готов! Хот-доги!
— Спасибо, Эмма! — прокричал он в ответ. — Подойду через пару минут, хорошо?
— Не тяни! А то остынут!
Мартин вытащил первую пластинку «
Через двадцать секунд к шёпоту прибавился прерывистый гуд, который напомнил Мартину звук лампы дневного света до того, как она разгорится. Эти два звука не прекращались: шёпот время от времени становился то громче, то тише, а интервалы между гудением менялись, но не более того.
— Мартин, ты идёшь или нет? — позвала Эмма.
— Да, иду, — сообщил Мартин и потянулся через стол, чтобы выключить проигрыватель. Но внезапно он ощутил сильный запах лаванды, настолько ароматный, словно он стоял посреди целого поля этих цветов.
