Поначалу новизна школьной формы и приподнятое настроение от «взрослой» новой жизни, в контрасте с детским садиком, отвлекали нас от выводов на тему учебы в обеих школах.
Переходы из школы в музыкальную школу были увлекательными приключениями. Дорога была новая и занимала всё пространство мозга, не оставляя места на сами занятия.
Так что в целом мне очень нравилось ходить в музыкальную школу.
В отличие от других классов в музыкалке, в класс Людмилы Ивановны рядом с директорским кабинетом едва ли попадали скрипящие, гудящие, звенящие, воющие звуки юных музыкантов. Всё это было выше, ниже или дальше по коридору второго этажа налево от лестницы. Рядом с нашим классом был еще один, возле лестницы, — там обычно играли на пианино, и уши не страдали. Ведь на пианино невозможно фальшивить так, как на медных инструментах.
Из директорского кабинета внезапно мог выйти директор. Всегда в костюме, он производил на меня в прямом смысле подавляющее впечатление своей величиной (высокий был мужчина с громогласным голосом) и авторитетом. Других директоров я вблизи не видела.
В его кабинет вело две двери. После первой была небольшая комната, где сидела секретарша. Она разбирала вопросы до того, как они попадали на стол директору. Вся эта дворцовая канитель с секретаршей придавала ему бо́льший вес в моих глазах.
Мне всегда хотелось прошмыгнуть незамеченной через этот коридор, чтобы не попасться на глаза секретарши или самому директору. Я знала, что он знал, что я дочь преподавателя, и от этого мне было не легче.
Когда я начала заниматься у Людмилы Ивановны, она была в разводе, а впоследствии вышла замуж за духовика Кичкова. Его ученики издавали страшные звуки — я слышала их иногда, проходя по коридорам. Он также дирижировал школьным духовым оркестром.
Классы в подвале, где занимались в основном духовики, имели звукопоглощающую обивку, обои с подушечками. Заниматься в таком классе было отрезвляюще. Стены съедали высокие и чистые звуки, выставляя напоказ скрежет и мусор. Это к тому, что с классом без подушечек мне повезло.
Красота всегда была вдохновляющая силой для меня. В моем классе мне нравилось всё: Торжественный блеск лакированного пианино просто завораживал. Не рояль, но всё же благородный инструмент.
Красота же Людмилы Ивановны была вне конкуренции. Она была стройная и возвышенная, я не могла представить ее на кухне, готовящей борщ. Но она его варила и приносила на работу. Они с мужем обедали, закрывшись в классе, а потом открывали окно и проветривали, чтобы не пахло едой.
Она держала голову, как королева, возможно, от привычного для скрипача поворота головы к левому плечу и подбородка в подбороднике.
Я убеждена, что красота и чистота звуков на протяжении многих лет формируют не только внутреннюю красоту, но и внешнюю. Я никогда не видела некрасивых скрипачей, у них всё гармонично. Хотя я, конечно, предвзято отношусь и к своему инструменту, и к людям, которые проводят с ним большую часть своей жизни.
Отдельная история о красоте скрипки как инструмента.
До музыкальной школы я видела скрипки в оркестре, когда ходила в филармонию или театр. Они блестели своими лакированными поверхностями и завлекали женственным изгибом на талии. Вблизи они еще красивее, чем издалека, — поражали изяществом и тонкостью. И все как одна были старинными. Слово «новая» и «скрипка» противоречили друг другу.
Хотя до высокой чести играть на старинном инструменте надо было еще дорасти. Маленькие скрипки для детей были фабричного изготовления и относительно новые. У нас с сестрой в первом классе такая малышка с гнусавыми кетгутовыми струнами была одна на двоих.
Я слышала истории о скрипке Страдивари, слушала музыку Паганини, и этот антураж усиливал притягательность инструмента, в который изначально заложена индивидуальность и тайна.
Детали — такое совершенство вблизи! Мистика пропадет, но трудно представить, что это рукотворное чудо.
Скрипка Людмилы Константиновны, особенно в ее руках, пела божественно. Казалось, что это портал в высшие миры. Дату ее изготовления можно было найти внутри корпуса. Инструменту, кажется, было больше ста лет, то есть скрипка была минимум в десять раз старше меня или известных мне живых людей. Бессмертие на человеческом уровне. Не дряхлая старушка, а сладкоголосая красавица.
На скрипке тайны не заканчивались. Смычок сделан из белого конского волоса. Белые лошади — это очень романтично. На белой лошади ездит сказочный принц или, по крайней мере, Золушка из сказки «Три орешка для Золушки».
Смычки с темным волосом не котировались, хотя детские смычки были именно такими.
Мне казалось, что мой скрип из фабричной коробочки темным смычком не имеет ничего общего со звуками, производимыми учительницей на ее прекрасном инструменте прекрасным смычком.
В глазах Людмилы Константиновны я видела обещание трансформации гадкого утенка в лебедя, неблагозвучного скрипа в возвышенные вибрирующие потоки музыкальной манны. И надежда, что подобная внешняя и внутренняя красота расцветет когда-то и во мне.
