Всего это я на тот момент не понимала, но свет в ее глазах мотивировал меня заниматься больше, чем какие-либо уговоры. Хотя никто, по-моему, и не уговаривал, так как я была приложением к сестре, у которой всё получалось на раз.
Вместе с занятиями Людмила Ивановна посвящала меня в тайны ухода за инструментом. Конский волос смычка нельзя трогать руками, жир с пальцев переходит на волос. Иногда эту гриву надо мыть, очень осторожно, чтобы не повредить трость и клей.
Она сама обрезала шаблонную подставку для струн лезвием в плавную дугу для учеников, если была надобность. Для более сложных процедур были специальные мастера.
Я побывала у такого мастера однажды уже подростком, и мастерская произвела на меня неизгладимое впечатление.
Место было абсолютно магическое, но на жилплощади обычной квартиры. Там, где у людей обычно стоит диван и висят занавески, лежали, стояли кусочки дерева разных пород, без лака, какие-то детали, зажатые в тиски, и множество полуготовых почти-скрипок. У каждого фрагмента — свой цикл и процесс. Пахло лаком и деревянной стружкой.
Мастер-волшебник с бородой выдал мне готовую скрипку и приказал играть, пока он занимался моей.
Понятно, первое, что пришло в голову: «Ужас, ужас! Играть для незнакомого волшебника, а я же так плохо играю!» На него отговорки не действовали, он был согласен и на гаммы, и на упражнения Шрадика. Мастер удалился в недра своей магической лаборатории, а я начала пилить гаммы и, так как голова не была занята, невольно разглядывала многообразие скрипичной анатомии вокруг.
Готовый инструмент должен «сыграться», когда части, сделанные из разных пород дерева, как бы амальгамируются от звуковой вибрации. Мастер не погнушался услугами закомплексованного подростка — любая игра шла в дело. Чем дольше на скрипке играют, тем лучше ее звук. Новые скрипки должны обкатываться.
В этом отношении скрипки куда дольше, чем вино, улучшаются с возрастом, что делает почтенный возраст большинства скрипок желанным. И этим они тоже выгодно отличаются от людей — не стареют.
Но я отвлеклась.
У Людмилы Ивановны были простые элегантные платья, которые отлично сидели на ее прекрасной фигуре. Такая концентрация красивого в одном человеке меня переполняла. Я тайно обожала свою учительницу и хотела быть с ней.
Хотела видеть ее и находиться рядом в тихом солнечном классе, а горем было получить ее строгий взгляд, когда я возвращалась с заученными старыми ошибками.
Самое большое несчастье — когда она отрезала меня от себя и уходила за прозрачную, но непроницаемую стену разочарования во мне. Я не могла тогда держаться за нее взглядом.
Но это было позже, когда я стала старше. Наши отношения развивались постепенно за семь лет учебы.
Поначалу я радовалась, что меня ждут и не ругают.
Кроме фортепиано, в классе был небольшой стол, за которым обычно сидела Людмила Ивановна, пара стульев и большое окно. На окне стоял цветок бальзамина, в простонародье — ванька мокрый. Название я узнала на много лет позже. Цветок меня завораживал. По-моему он, как и я, обожал учительницу и чистые звуки, потому что рос пышно и за учебный год увеличился в геометрической прогрессии. Потом за лето дряхлел и съеживался. В сентябре цикл повторялся. Растение было покрыто многочисленными яркими малиновыми цветами и заполняло собой всё пространство подоконника и половину окна, загораживая неказистый вид на частный дворик. В узлах прикрепления листьев к основному стеблю были маленькие кристаллики, за которые он и получил название мокрого. Они блестели на солнце и придавали цветку некой бриллиантовости.
Меня даже иногда посещала мысль отщипнуть кусочек и принести цветок домой. У нас не было домашних цветов, и я сомневалась в успешности этого предприятия. Так никогда этого и не сделала, сомневалась, что растение сможет выжить в нашем доме.
Людмила Ивановна была добра ко мне. И мне было лестно, что всё внимание этой музыкальной феи направлено на меня. Дома родительское внимание делилось на два, в школе — на 32 или больше, и только в тихом и солнечном классе Людмилы Ивановны внимание учителя было безраздельно моим.
В начальных классах урок шел полчаса. Во время занятия меня окутывало очарование ее присутствия, звук ее голоса и скрипки. Я, как во сне, делала всё, что от меня требовалось. Потом выходила из класса, и всё пропадало.
И вот так прошло два года. Я не могла выучить нот. Не помню ничего из этих двух лет, кроме того, что я ходила на уроки и мне нравилось.
Людмила Ивановна была святая. Я не помню никаких криков. Думаю, меня терпели из-за Саши. Так что мое радужное представление о музыке не омрачилось неприятными деталями.
Со временем чудо произошло: я включилась и стала довольно успешной ученицей.
В третьем классе уроков специальности стало два в неделю, урок удлинился до 45 минут, добавились классы сольфеджио, музыкальной литературы, хора и фортепиано.
