Положительная репутация предмета страдала от мук теории о тональностях и необходимости считать длительность нот. Считать я категорически не могла и не хотела. Мне хотелось проезжать на людях, которые умели считать, — таких, как моя учительница или сестра.
Поначалу этот предмет был вполне терпимым. Помогало то, что учительница была приятная и изящная, как Дюймовочка. Тоненькая и хрупкая, она порхала по классу и, когда садилась за огромный в сравнении с ее размерами рояль, почти растворялась за ним. Ее звали Каминская Лариса Борисовна. Деликатность и интеллигентность этой женщины были большим плюсом, они и помогли мне справиться со сложным предметом.
Заканчивалась музыкальная школа экзаменом по сольфеджио. Готовиться надо было серьезно. Предмет становился всё более сложным и начинал переходить в гармонию, которая хоть и звучит очень благозвучно, но, по-моему, является страшным предметом, похожим на физику. Вот тут я понимаю, почему голова у музыкантов работает хорошо: напрягаются те же области мозга, что для математики и физики.
С помощью истязаний себя сольфеджио я наконец-то «дозрела» свою голову, и она заработала. С математикой в общеобразовательной школе у меня тоже наладились отношения. Сдала я сольфеджио на «4» и была этому несказанно рада.
Через несколько лет я узнала от мамы, что с Ларисой Борисовной случилось несчастье. Ее единственный сын погиб от несчастного случая в школе. Он стоял на футбольных воротах, в голову ему влетел мяч и убил его сразу же. Это горе превратило ее в скорбящую тень. Она так и не оправилась от гибели сына.
Капканом для меня стал класс фортепиано. Он был обязательным для всех инструменталистов. А я пошла учиться на скрипку как раз из-за того, что не могла играть двумя руками. Особенно думать, как играть. Возможным компромиссом было играть выученное. Но читать музыку в разных ключах для разных рук одновременно? У меня же не две головы, хоть руки и две! Мама — преподаватель фортепиано, учителям казалось, что дома меня научат. Не тут-то было. Мучилась я еженедельно, и легче не становилось.
Уроки фортепиано были каждую неделю начиная с 4-го класса. Со скрипичным ключом я была на короткой ноге, а вот с басовым моменты ясности иногда появлялись, но тут же исчезали. Я писала карандашом название нот на левую руку на белых клавишах, которые потом надо было вытирать одеколоном.
Поменяла несколько приятных учителей, но это ничего не дало. Даже моя аккомпаниаторша, веселая и беззаботная женщина Татьяна, предложила позаниматься со мной. Но я не захотела портить с ней отношений. У меня ничего не получалось, с весельем или без него. В контрасте, конечно, с моей сестрой, у которой получалось всё. Учительницы сквозь пальцы смотрели на мои колупания по клавишам и подглядывания в ноты, где было подписано, куда ставить пальцы.
Промучилась я несколько лет, выучила кое-какие произведения, сдала их, и от меня отстали. Оправданием была подобная проблема у папы — слух был, играть не мог.
У Людмилы Ивановны был довольно обширный класс, все мне более-менее знакомые люди. Других преподавателей не помню, хотя они были. У нас, ее учеников, был определенный стиль и качество звука, отличающие нас на академконцертах от других музыкантов.
Статистикой не интересовалась, но были люди, продолжившие музыкальную карьеру.
Много слышала о дочке Тане, счастливой обладательнице свободного времени моей любимой учительницы и поэтому объекта моей зависти. Она окончила музыкальное училище и поступила в киевскую консерваторию. Я жадно слушала рассказы об этой жизни Богов. К финалу моего седьмого, последнего, класса узнала триумфальное известие о приближающейся свадьбе Тани.
Я в первый и последний раз ходила в гости к Людмиле Ивановне по завершению седьмого класса — прощаться. Увидела красавицу Таню, ее волшебное шифоновое кремовое платье, как из прошлого столетия. Людмила Ивановна шила под него чехол, так как шелк был очень тонкий и полупрозрачный. И даже познакомилась с женихом-музыкантом, тоже студентом консерватории.
Это была прекрасная сказка с красивой свадьбой в финале и захватывающей жизнью впереди. От нее хотелось следовать по стопам Тани к искусству, принцу, счастью. Ее образ, как мираж, вдохновлял и туманил голову.
Мои ближайшие соратники-ученики были более прозаичны, но не просты. Девочка Таня, очень беленькая и прозрачная, была на год младше. Меня впечатлила история о ее чувствительности. Она съездила на весенние каникулы в Ленинград, и у нее критически упало зрение. Впечатления от увиденного великолепия перегрузили психику и глаза. Зрению надо было восстановиться, она не занималась последнюю четверть в том году, была на длительном больничном.
Я не знала о такой глубокой впечатлительности детей, для меня это было открытием. Хотя мое собственное зрение падало каждый год, о своей чувствительности я не подозревала.
