Рассказы о полностью

Компания братьев Виноградовых, Еремина, Герасимова, Уфлянда однажды позвала нас смотреть какой-то международный футбол по телевизору, с предполагавшейся по окончании выпивкой. За игрой следили постольку-поскольку, а больше насмешничали друг над другом, пронзительно шутили и требовали того же от нас. Тогда Бродский был в этом не силен, чувствовал себя, уступая другим, неуютно и, едва кончился матч, сказал, что уходит. Его уговаривали остаться, он был неумолим, Леня Виноградов проводил его до выхода на лестницу и, вернувшись, картинно встал в дверях и произнес, скандируя с нарочитой торжественностью: «От нас ушел большой поэт!» – (как принято было тогда говорить на официозных похоронах).

Новый стиль выработался быстро и органично. В гостях, не говоря уже о выступлении с эстрады, он с первых минут начинал порабощать аудиторию, ища любого повода, чтобы напасть и превозмочь всякого, кто казался способен на возражение или просто на собственное мнение, и всех вместе. И аудитории это, в общем, нравилось. И он это знал. Чтением стихов, ревом чтения, озабоченного тем, в первую очередь, чтобы подавить слушателей, подчинить своей власти, и лишь потом – донести содержание, он попросту сметал людей. Стихи были замечательные, но собравшаяся компания или зал, естественно, не могли этого вместить, что называется, с ходу, поэтому им следовало дать это понять адекватным звуком, напором, воем, пением, громом, лишить их воли – как это в недалеком будущем сделали с террористами голландские реактивные истребители, один за одним пропоровшие воздух в нескольких метрах над захваченным теми поездом. Прибавим к этому заключенную и в самих стихах, и в голосе, сгущенном в черепной коробке, как под виолончельной декой, напевность, пленительную, гипнотизирующую. Вскоре как-то уже не шутилось про «большого поэта» – все, включая шутников, поверили, что он большой, и, подшучивая, ты тем самым записывал себя в более мелкий разряд, и уж не из зависти ли ты это делал?

Сразу оговорюсь, что звук был первичнее какого бы то ни было намерения, звук был не орудием, а целью, и, вообще, в начале был Звук. Всякий стих и все стихотворение непременно проходят этап чисто звуковой, дописьменный, и, уже будучи записаны, продолжают в этом звуке существовать, и донесением до публики именно этого звука он и занимался. Вы не усваивали содержания, но вы воспринимали имманентный ему звук. О том, как Бродский его достигал и с ним справлялся, существует почти канонизированный фольклор. В давней молодости он позвонил моей нынешней жене, сказал, что написал новые стихи, хочет прочесть. Стихотворение было длинное, на середине чтения их разъединили. Он узнал об этом, только дочитав до конца и не услышав ее ответа. Перезвонил, выяснил, с какого места пропал звук, сказал, что прочтет снова и будет после каждой строфы просить подтверждения слышимости. Звук набирал силу от строфы к строфе, между ними он успевал спрашивать в обычном тоне «да?», слышать «да» – и следующую начинал с высоты и громкости, на которых оборвал предыдущую.

Много лет спустя я преподавал в Америке, в Брин Море, и он приехал туда на семидесятилетие Джорджа Клайна. С Джорджем мы оба познакомились за четверть века до того, он первый перевел стихи Бродского на английский. В войну он был военным летчиком, это повышало температуру наших чувств к нему. Я поинтересовался тогда у него, нет ли нечестности в таком бою, когда ты не видишь, кого убиваешь, когда летишь в синем небе, а бомбочки упархивают куда-то вбок и вниз – что-то вроде не оскверняющего твою чистоту иудейско-мусульманского побивания камнями с дистанции. Он сказал, что, возможно, и так, но что точно не так, когда на металлическом полу в луже крови плавают один-двое из твоего экипажа, а вокруг что-то все время взрывается и все время попадает в самолет. Бриноморское чествование состояло из конференции, посвященной Клайну-философу, и из – гвоздь программы – чтения стихов, сперва Клайном своего английского перевода, потом Бродским по-русски. Посередине, уже разошедшись, он начал «Второе Рождество на берегу незамерзающего Понта» – с полного звука, взревел, вдруг уперся в меня глазами – и расхохотался, даже отвернулся, чтобы дохохотать. Стихи посвящены Э.Р. – нашей английской подруге, прелестной и умнице, с которой я ездил на Острова кататься на коньках и которая подарила мне тогда словарь Webster’а, надписав «Учи и торчи! (Бродский)». Отхохотавшись и посерьезнев, он начал снова – но ровно с той же мощью, с того же взрёва, подготовленного всем предыдущим чтением, словно бы вырезав случайный эпизод смеха и смонтировав кадры главного сюжета встык.