Рассказы о полностью

Что касается ее оценки стихотворения, написанного им в ссылке в ответ на призыв властей сочинить что-нибудь патриотическое и напечатанного в местной газете («Мой народ, не склонивший та-та головы», с момента написания так и не могу вспомнить слово; рифмуется «ниже травы»), то тут требуется разъяснение. Оценка: «Или это гениально, или я ничего не понимаю в поэзии», – высказанная вслух, когда я привез ей эти стихи, и занесенная в дневник, относится, вероятнее всего, к тому, что Бродский без большого труда блестяще сделал то, чего власть в свое время ждала от нее и что у нее не только совершенно не получилось, а и вышло чуть ли не издевкой – так вымученно и беспомощно выглядел ее цикл «Слава миру». Недаром дальше в дневнике идет упоминание о сыне, ради которого всё и предпринималось. Другими словами, ее фразу можно интерпретировать так: «Я, как вам известно, в поэзии понимаю – так вот, я утверждаю, что поэт должен уметь делать в стихах всё, в том числе и на заказ, и Бродский сделал это гениально». Думаю, и замечание о его песне «Лили Марлен», в особенности о куплете «Лупят ураганным, боже помоги, я отдам иванам шлем и сапоги, лишь бы разрешили мне взамен под фонарем с тобой вдвоем стоять, Лили Марлен»: «Ничего столь циничного в жизни не слыхала», – не без восхищения произнесенное, стоит с этим в прямой связи: то есть, если поэт в стихах циничен, то опять-таки цинизм должен быть крайний, высшего класса.

Справедливости ради надо сказать, что и Бродский стихи, которые она тогда писала, принимал не (подобно большинству) как последние добавления к уже готовому корпусу поэзии Ахматовой, а как живые стихотворения поэта-современника, не просто оценивая их, по большей части восторженно, но отмечая и приемы, технику, движение. Про

он, между прочим, сказал: «“за… Кто там” – это она у нас научилась, да? У молодых». (Я не ответил «да», во‑первых, потому что надо было вперед самому это почувствовать, а во‑вторых, оказывается, правильно сделал, потому что вскоре выяснилось, что стихи были написаны тремя годами раньше, до ее знакомства с нами, то есть, возможно, он был прав про «молодых», но не про «нас».)

Он вообще умел смотреть и всегда смотрел на вещи непосредственно – даже когда научился видеть второй план и третий. «Русским русских показывают», – сказал он (выразительно прокартавив), когда мы проходили мимо Манежа, в котором открылась выставка резьбы, вышивки и пр. и на ступенях публику встречали экскурсоводши в кокошниках. Думаю, в те годы, когда мы по-настоящему дружили и друг друга любили, шесть-семь с начала 60-х, нас сближало, помимо прочего, и то, что он подчеркнуто ценил это качество и во мне. Одним из наших паролей тогда была максима Акутагавы – для Бродского оставшаяся насущной и животрепещущей на всю жизнь: «У меня нет мировоззрения, у меня есть нервы». (Другим были фолкнеровские «несчастные сукины дети» – о людях, всех, о человечестве.) Потому он так и доверял своей первой реакции, и ориентировался на нее. Часто говорил: «Вы же видели его физиономию», или: «При такой роже едва ли», – в ответ на допущение, что обладатель физиономии или рожи способен на что-то доброе или путное.

В феврале 90-го года я читал лекцию в его семинаре в Маунт Холиок – «Уроки Ахматовой», – лекцию апробированную, американским студентам уже читанную, и всякий раз имевшую успех. Кончив с чувством, что, вот, одарил еще одну группу алкавших, теперь вопросы, аплодисменты и по домам, я вдруг услышал его вопрос: «Значит, сколько и какие конкретно уроки, давайте коротко сформулируем». Я мог ответить в духе Толстого: «Если бы возможно было сформулировать короче, я не писал бы “Войну и мир”», – но дело происходило в Америке, где дайджест – ядро культуры и искусству сжатых формулировок учатся со школы, так что пришлось попотеть.