Когда он умер, я позвонил Исайе Берлину, сказал, что в эти дни хочется с ним об Иосифе говорить, в частности, расспрашивать, каков он был, когда приехал и в первые годы за границей. Он ответил, что тоже хочет сейчас со мной говорить, но не об этом, а о том, какой он был «тогда, в ахматовские годы, потому что все засевалось и, стало быть, совершилось тогда, а за границей был только сбор урожая». Но чтобы собрать такой урожай – я имею в виду не «Часть речи», «Уранию», эссе и так далее, которые, допустим, так и так взошли бы и были сжаты, а Нобелевскую премию, оксфордскую мантию, Почетный легион и прочее – надо было полоть, поливать, унавоживать, наблюдать, причем как следует. Когда Ахматова говорила: «Какую биографию делают нашему рыжему!», – она говорила о тех уникальных поворотах судьбы, за которые он платил болью и рисковал жизнью, а не сусальную историю про еврейского мальчика со скрипкой, которого пинали и приглашали за черствую корку играть на свадьбах, а потом он стал звездой и выступал исключительно в Карнеги-холл и Ковент-Гарден. А именно так истолковывают ее слова все повторяющие их сейчас с запевом «Ахматова любила говорить…». Это легенда – что она «любила» так говорить; я помню, как она
Не ловите меня на слове, я не говорю, что он этим занимался ради занесения в Книгу рекордов. То, как он был предан поэзии и что делал для нее, заслуживало всех на свете премий, каждые два-три года. Он однажды сказал мне: «У нас сейчас уникально привилегированное положение, мы пишем не холсты, за которые платят кучу денег, не симфонии, которые надо исполнять и записывать на пластинку, – стихи не нужны никому, кроме нас самих. То есть мы можем писать их только ради поэзии». Так что он этим занимался не ради признания его урожая наивысшим – но он этим занимался, не так ли? Вынужден был. Дело заключалось совсем не в том, чтобы выбить самые главные призы в глобальном тире и вообще не в честолюбии, а в сознании а) ничтожества, пошлости, самодовольной дисгармонии мира и б) способности своим талантом, энергией и направлением изменить его к лучшему. Парад же регалий, как наклеек лучших отелей на саквояже знатного путешественника, естественным образом сопровождал этот путь, одновременно помогая его совершать. Когда я спросил, с чего он так шумно вышел из Американской академии искусств, когда в нее приняли Евтушенко, а не раньше, когда того же Вознесенского, он дал довольно сбивчивые, малоубедительные объяснения и прибавил без видимой логической связи, но с внутренней кристальной: «АГ, вы представляете себе, что было бы, если бы нобелевку дали кому-нибудь из них?»
Это был ответ на куда более главный вопрос, может быть, главнейший. Не в этой паре конкретно было дело, а в том, что́ в нашем мире они воплощали и что́ навязывали миру. Разумеется, и конкретно в них тоже, и это надо себе ясно представлять: на круг, лет двадцать пять, то есть два, если не больше, поколения они обучали, как и о чем говорить, а значит, как и о чем думать. Они диктовали не просто моду, убогую, для бедных, применительно к политически-эстетическим возможностям перерисовываемую из недоступных публике журналов спецхрана, западных и старых наших, – а таковую же просодию речи общества и через нее строй мыслей: диктовали тем, кто зачинал детей в 60-м году, и этим выросшим детям в 80-м. И Бродский разбил эти гипсовые маски ужимок и подмигиваний и переучил людей их родному языку. Партийно-интеллигентская феня этаким поэтически-стёбовым мутантом окончательно ушла к журналистам, речь стала поестественней, поточней, поответственней. Грамматическая и лингвистическая «модель Бродского», обе требующие от ординарного мозга усилий, возобладали. Неслабо, а! Ради этого можно было и постращать аудиторию, подавить на барабанные перепонки, затекшие серой «Бабьего Яра» и «Гойи».
