Герой думает об его отъезде: «К ощущению перемены, обострившему наблюдательность и сопровождаемому легкой взволнованностью, прибавилась печаль. Феликс – пол-Ленинграда знакомых, пол-Москвы и пол-Тбилиси, и теперь, куда ни приедешь, в Ленинград, в Москву, в Тбилиси, нет его. В весенний вечер, когда еще прохладно, как после зимы, но уже светло, как перед летом, стать на Невском у Пассажа, посмотреть на поток проходящих мимо в сторону Адмиралтейства и такой же к Фонтанке, к Литейному. А потом повернуть голову направо, налево, несколько раз, всмотреться, как в лесу под елочки и березы, в перепутанную траву и мох, вызывая гриб усилием зрения, и – да вот же он… Нет, не он, не Феликс. Похож: и глаза черные сверкают, и твердые губы приоткрыты, готовые говорить привет каждому второму, и подплывает ко рту его длиннопалая рука с курящейся синим облачком пенковой трубкой – а не он».
Назавтра после его проводов герой называет своими именами (для себя) то, от чего и к чему уезжает Феликс – «который живет и в Ленинграде, и в Москве – и ни там, и ни там ему негде жить, а все у друзей. Которым он нужен только такой, гуляка, крепкий питок, шикарный, фирменный, с потрясающим английским. И у женщин, которых он каждую одинаково образцово любит: в постели, в ресторане, на курортах Черного моря, рассказывая увлекательные истории, говоря смешные вещи, читая – без тени пошлости – наизусть русские и английские стихи. Блестящие глаза, улыбающиеся губы, всегда, при любой случайной встрече, праздничный, и чем этого с годами больше и чем это неизменней, тем чаще хочется застать его врасплох. Не чтобы он, не дай бог, разнюнился и стал показывать и, того хуже, распространяться про белые шрамы на обоих запястьях, замечаемые особо наблюдательными под крахмальным манжетом рубашки, а не особо – когда вместе валялись на пляже или парились. А чтобы хоть однажды сказал «херово», как в ста случаях из ста говорит «нехерово» в ответ на «как дела?». Пенковая трубка, лишь на секунду, на одну короткую затяжку прикусываемая зубами, а в остальное время выписывающая плавные параболы вместе с рукой, дирижирующей словами, – не баланс ли она в кулаке канатоходца, отбрось он который, и сорвется? А и не сама трубка – дым. Сине-серая акварель с ароматом, погружающим тебя в куда более сложный, пряный, дурманящий, духов, масел, притираний, в комнате, где никогда не открывают окон, где-то в Батавии – маленький дом, на окраине в поле пустом, где китаец-слуга в двенадцать часов снимает с дверей засов. В початой пластиковой упаковке в форме кисета этот табак можно случайно добыть у какого-нибудь шалого норвежца, чудом затесавшегося в туристский автобус, нанятый жителями городка, а иногда и села, в финской глуши. Фарцуя самому или покупая у фарцовщиков – которые называли его, кто как хотел, «кептейн», «кепстейн» и «кейптаун». В остальное время – «Золотое руно», табачок хороший, но на экзотику замахивающийся не далее субтропической. С запахом, проложенным холодноватыми деловыми флюидами кулуаров партсобрания в Сухуми.
«Американы, они такие чистенькие, – сказала однажды в компании девушка Роза по кличке Розка-стрекозка. – Утром, днем и ночью – всегда из-под душа». «Вода другая», – отозвался вдруг Феликс. Она продожила: «И румяные». – «И воздух другой»… Как у Хэмфри Богарта в фильме «Касабланка»: элегантный костюм тонкого сукна, гладко выбритые щеки, табачный дым вокруг головы – все у него было такое же, только воздух и вода другие. И «Касабланка» называлась в прокате «В сетях шпионажа». Нет, это «Танжер» так назвался, а «Касабланка»… А может, и не в прокате, а он смотрел ее – знакомые провели – на спецсеансе в Доме кино… И ради того чтобы увидеть на экране ее настоящее название, а может быть, если сложится, и походить по ней. И по Танжеру, если сложится. Ради табачных лавок, благоухающих турецким и вирджинским. Или – что то же самое – чтобы читать стихи Серебряного века не как мальчик, которого ставят перед гостями на стул, а погрузившись в любимое кресло, себе единственному. Зато Теннисона или Эмили Дикинсон гостям, соседям, бармену за стойкой. В общем, ради другой воды и другого воздуха он устраивал отвальную в Москве и отвальную в Ленинграде, дважды прощаясь с одной и той же землей, – при этом в глубине души готовый к тому, что меняет шило на мыло».
Повторяю: это не Рома, это Феликс – персонаж художественного произведения. Но чтобы получить представление о Роме, о реальном, о Романе Каплане, хозяине «Русского самовара», имеет смысл приглядеться к Феликсу. Имеет, имеет, знаю, о чем говорю.
* * *
