– Хорошо, я пока здесь сяду, а то сзади очень душно, – Татьяна, поняв по акценту, что перед ней соотечественник, ответила по-русски.
Тот понимающе кивнул, улыбнулся, убрал руку с подлокотника, и Татьяна села на свободное сиденье. Она старалась не смотреть по сторонам, опасаясь поймать осуждающий взгляд: в Швейцарии не очень-то принято пересаживаться на свободные места. В это время все зааплодировали, на сцену вышел Кисин. Татьяна вздохнула с облегчением и устроилась поудобнее.
На Кисине был белый элегантный пиджак, прекрасно гармонировавший с белыми орхидеями, украшавшими сцену. Он сел за рояль, немного откинулся назад и замер, сосредотачиваясь. Копна вьющихся волос живописно обрамляла высокий лоб. Но вот он поднял руки и очень нежно опустил их на клавиши.
Татьяна не очень любила Гайдна, его музыка казалась ей маловыразительной. Вот и сейчас она приготовилась проскучать первую часть. Но когда Кисин начала играть, она тут же почувствовала, что скучать ей не придется. Звуки накатывались волной, накрывали с головой, казалось, сейчас захлебнешься от восторга. Татьяна забыла обо всем, о чем думала еще за несколько минут до этого: о том, что в зале душно, о высоком воротнике вечернего платья, некрасиво подпиравшем наметившийся второй подбородок, о необходимости позвонить завтра дочери, уехавшей навестить бабушку в Москву. Очнулась, когда Кисин сбросил руки с клавиш и замер, опустив голову. Зал тоже замер, а потом взорвался такими овациями, каких Татьяна давно не слышала.
После небольшого перерыва концерт возобновился. На сей раз прозвучала соната Бетховена. В игре Кисина были мощь и энергия, но в то же время легкость и изящество. Татьяна слушала, наслаждалась, но в какой-то момент вдруг поймала себя на странном ощущении. Ей показалось, что эмоциональное воздействие музыки на нее было сильнее, чем обычно. Конечно, прежде всего, виной этому была непревзойденная игра Евгения Кисина, но было и еще одно объяснение: она слушала его исполнение не одна. Мужчина рядом с ней воспринимал музыку в унисон с ней, и два их эмоциональных потока сливались в один, гораздо более мощный.
Это было очень необычное ощущение. Как правило, она была довольна уже тем, что человек, сидевший рядом, не раздражал. А раздражали очень часто. Кто-то сморкался, шмыгал носом и покашливал, кто-то пытался смотреть программу и вертелся на стуле, кто-то просто громко и тяжело дышал. Случалось, что человек просто откровенно страдал. Так было с ее первым ухажером. В годы юности в Москве. Она как-то пригласила его в консерваторию. И любовь кончилась, когда исполнитель еще не добрался и до финала. Молодой человек так явно мучился – вздыхал, скрипел стулом, закатывал глаза куда-то под потолок, что Татьяна и сама едва дождалась конца концерта. Когда по дороге домой она не удержалась и пошутила на тему его мучений в консерватории, он возмутился:
– Тоже мне, вертелся. Конечно, с непривычки тяжело. Это ты уже научилась сидеть и делать вид, что нравится. А ведь признайся, тоже мучаешься. Просто решила, что это модно или положено, что ли. Вот и ходишь.
Его слова подвели финальную черту под их так и не успевшими развиться отношениями.
Кисин закончил играть Бетховена, и зазвучала последняя вещь, незнакомая Татьяне. Музыка была удивительной: тонкой, лиричной, проникновенной. И очень грустной. Да и Кисин играл так, что при прикосновении его пальцев к клавишам зал наполнялся не просто звуками, а невыплаканной печалью, страданием. Татьяна старалась сдерживать дыхание, боясь упустить даже миг того волшебства, которое происходило на сцене.
Зал взорвался аплодисментами. Мужчина рядом с ней аплодировал так, что его хлопки оглушали. Татьяна с неодобрением покосилась в его сторону. Но лицо у мужчины было таким растроганным и радостным, что Татьяна поскорее отвела глаза: ей расхотелось, чтобы он увидел ее осуждающий взгляд.
Кисина долго не отпускали. Он выходил, играл, ему бешено аплодировали и снова заставляли бисировать.
– Вы не знаете, что он играл после Бетховена? – спросила Татьяна, когда публика, сама утомившись от переполнявших ее эмоций, отпустила, наконец, Кисина со сцены.
– Это мелодия из оперы Глюка «Орфей и Эвридика», – ответил мужчина. – Потрясающая находка сыграть эту вещь после Бетховена. Буря, ураган, а потом сразу тихий летний вечер, воздух наполнен ароматами цветов, тишина и покой.
– Да, это было великолепно, – согласилась Татьяна, а про себя подумала: «Интересный мужчина. Вот бы познакомиться. Видно из музыкантов, да еще такой романтик. Хотя, пожалуй, немного чересчур…»
Вернувшись после концерта в гостиницу, Татьяна поняла, что слишком возбуждена, взволнована и уснуть не сможет. Посмотрела программу фестиваля и решила пойти посидеть в бар, где в двенадцать часов ночи начиналось выступление джазовой группы. Выходя из гостиницы, столкнулась в холле с мужчиной, сидевшим рядом с ней в шатре. Он тоже узнал ее, улыбнулся и приветственно наклонил голову.
– Вы остановились в этой гостинице? – спросила Татьяна.
– Нет, что вы, это не для моего кармана. А вы куда-то собрались?