– Ты знаешь, очень мне неспокойно, боязно за Стефанию, уж чересчур сильно она в него влюбилась. Чует мое сердце, плохо все это кончится.
– Да ладно тебе, разохалась, на тебя не похоже. Я уверена, все образуется.
Но ничего не образовалось. Хуже того, все закончилось очень внезапно и самым неприятным образом. Вальтер исчез. Сказал Стефании, что едет навестить родных в Германии и вернется через несколько дней. И не вернулся. Позвонил несколько раз, а потом перестал. Когда Стефания, обеспокоенная его молчанием, сама набрала его номер, в ответ услышала: «Абонент недоступен». Выждав еще несколько дней, девушка позвонила по его рабочему телефону. Вежливый голос ответил: Вальтер здесь больше не работает. Стефания стала обзванивать общих друзей. И узнала, что с Вальтером все в порядке, просто он решил остаться на некоторое время в Германии. Почему? Что произошло? Никто не мог ничего объяснить толком…
Стефания довольно спокойно отнеслась к происшедшему. Во всяком случае, так показалось Марчелле, очень переживавшей за дочь. Стефания не устраивала истерик, не рыдала, она просто раз и навсегда отказалась обсуждать с матерью происшедшее и вообще говорить о Вальтере. Моя подруга постепенно успокоилась, решив, что дочь по молодости лет сможет быстро забыть свое увлечение. Но я понимала: отсутствие бурных сцен и слез еще ничего не означает. Порой такой вот уход в себя должен гораздо больше настораживать. Знала я об этом не понаслышке, а из очень печального опыта, пережитого со своей дочерью, также прошедшей испытание первой неудачной любовью. К сожалению, я оказалась права.
Стефания становилась все более замкнутой и молчаливой. Каждый вечер, вернувшись с работы, Марчелла заставала ее дома лежащей на кровати в темноте. Она забросила учебу, перестала ходить на занятия. Так продолжалось с месяц. Ничто не помогало: ни уговоры, ни разговоры по душам. Девушка вбила себе в голову: раз Вальтер вот так, ничего не объяснив, от нее сбежал, то, очевидно, она не достойна даже уважения. А уж о любви и говорить нечего. Никто и никогда не полюбит ее. Она ничего из себя не представляет. Ничтожество. И все тут. Марчелла обратилась к психиатру. Диагноз был однозначен: депрессия.
К счастью, Стефанию вывели из депрессии довольно быстро – за несколько месяцев. Она даже смогла продолжить учебу в колледже. Когда я приходила к ним по вечерам, мне навстречу выходила девушка, очень похожая на прежнюю Стефанию. Но было очевидно, что болезнь не прошла даром. Стефания повзрослела. Не так, правильно и постепенно, как полагается взрослеть, а очень резко и от этого неестественно. Исчезли прежняя непосредственность и открытость, а на их место пришли сдержанность, даже какая-то холодность.
Прошло чуть больше года. Моя швейцарская приятельница – Моника – пригласила меня на музыкальный вечер. Это было давней традицией семьи, начатой еще ее дедом. Один сын Моники играл на флейте, другой – на виолончели, а сама она была не только отличной пианисткой, но и обладательницей очень неплохого колоратурного сопрано. Я нередко бывала на домашних концертах, которые она устраивала в своем большом старинном доме, находившемся в Жанто – весьма аристократическом пригороде Женевы.
На сей раз вечер устраивался с размахом – внутри просторного двора, где я обычно парковалась, мест не оказалось. Пришлось оставить машину на площади около ресторана с гордым названием Chateau de Genthod. Когда я вошла в парадную гостиную, концерт уже начался. Каково же было мое удивление, когда среди участников квартета, помимо Моники и ее сыновей, я увидела… Вальтера. Весь концерт я размышляла, подойти к нему или нет? А потом решила – ни к чему. Он вряд ли даже вспомнит меня. Да и что я ему скажу? О чем спрошу?
Когда концерт окончился, гости и участники концерта были приглашены на чай в столовую. До начала чая я захотела взглянуть на последнее приобретение Сержа – мужа Моники, большого любителя живописи. Увидев, что я колеблюсь – мне казалось неудобным идти одной, – Моника решила вместе со мной пойти в кабинет мужа, где висела картина.
– Идем, покажу. Это картина какого-то старого голландского мастера.
Пройдя в самый дальний конец дома, Моника подошла к одной из дверей и сказала, открывая ее.
– Темная, мрачная. Не понимаю, за что было такие деньги платить. Да ты сама увидишь.
Она вошла в комнату, и я за ней. Но мне не удалось полюбоваться натюрмортом голландца. Зато мы застыли перед картиной совсем другого жанра. Прямо посреди кабинета стояла обнимающаяся пара. Даже со спины я сразу узнала Вальтера и, помню, еще успела подумать: «Интересно, кому же это так повезло?» В этот момент, видимо, услышав, что кто-то вошел в комнату, целующаяся пара разжала объятия, и я узнала – кому. Оказалось, старшему сыну Моники – Филиппу. Ничуть не смутившись, молодые люди весело переглянулись, взялись за руки и вышли из комнаты. Я взглянула на свою спутницу.