– Ладно уж. Раз Николай проявил такую чуткость, то и я в ответ сослужу ему добрую службу.
– Ты же теперь думаешь, что он тюфяк, просил моей протекции в поступлении?
– Да я не…
– Не перебивай. О протекции меня просил не он сам, а его родители. Коленька об этом не знал. И более того… стыдно признаться, но память у меня уже не та. Я забыла связаться с вашим ректором и попросить за Колю. Он поступил сам. Ни в его баллах за ЕГЭ, ни в его поступлении на бюджет нет моей заслуги.
– Но почему же тогда…
– Они-то не знают, что я им не помогала. А я искала разные лазейки, чтобы получать о тебе новости. И после твоего фееричного ухода из университета и из нашего дома я поговорила с Колей. Он, конечно, не согласился рассказывать о тебе. Тогда я ему сообщила, что его родители просили меня замолвить за него словечко перед ректором. По сути, я не соврала. Не говорила же я ему, что и правда провела с ректором беседу о его поступлении на бюджет. Мне даже стало жалко Колю, так он устыдился родителей и себя. Но я же бабушка какая-никакая. Мне нужно было добиться своего любой ценой.
– И он до сих пор думает, что учится на бюджете благодаря тебе?!
– А ты внимательно меня слушаешь, оказывается.
– Ба, слушай, я тронута, но тебе не кажется, что с твоей стороны это было… как бы сказать, неэтично?
– Неэтично уходить из дома и жить как жена с молодым человеком, которого едва знаешь.
Мне хотелось нагрубить бабушке за то, как она поступила с Колей и как уколола меня сейчас. Может, даже накричать. Вместо этого я встала и крепко ее обняла.
В нашей семье обниматься почему-то было не принято. Бабушка могла слегка прикоснуться двумя руками к моим плечам, и это было высшим проявлением нежности. Если же нежное настроение накатывало на дедушку, то он просто говорил: «Ну, это…» А потом тормошил мне волосы.
Меня не удивило, что Коля все-таки поступил на бюджет самостоятельно. Он умничка. Я всегда это знала. И что друг не предавал меня, тоже естественно. Я могла не пропустить его слова через фильтр критического мышления, только будучи эмоционально истощенной. И даже тогда в глубине души я знала, что неоправданно груба с ним. Он просто неправильно подобрал момент для своих откровений. Да только откуда же ему было знать, что творилось в моем доме и в моей голове? Мог бы и не рассказывать ничего. Но это же Коля!
Пока я это все думала, то с удивлением заметила, что мне на правую руку падают бабушкины слезы. Никогда не видела, как она плачет.
Я нагибаюсь к бабушке и прислоняюсь щекой к ее голове. Правой рукой обнимаю бабулю чуть выше, чем на уровне ее груди, а левой глажу ее волосы. Как гладила Пашу совсем недавно, но все совсем по-другому. В этот раз я не прощаюсь с ощущением близости к кому-то для меня особенному, а вроде как обретаю это.
Закрываю глаза. Больше не надо ничего говорить.
Не знаю, сколько мы так еще стояли, но даже в моей натренированной спине появился дискомфорт. Раньше бы бабушка начала фыркать и едва ли не брыкаться, а сегодня все получилось так, будто мы нормальная семья.
Я подумала, что бабушка не захочет, чтобы я видела ее заплаканное лицо, поэтому стала аккуратно размыкать наши объятия и держать путь в сторону коридора. Но она поймала мою ускользающую руку и притянула ее к себе. Тогда я невольно обернулась.
– Пообещай, что простишь меня за все, – сказала она с требовательностью и надломом в своих красных, еще влажных от слез глазах.
– Да за что? – Конечно, у меня есть и свои варианты, но, мне кажется, вряд ли бабушка хочет извиниться за абстрактное «не самое счастливое детство», прогулки по моргу, поступление на юрфак и гиперопеку с категорическим нежеланием прислушиваться к тому, чего я хочу.
– Ты еще узнаешь. И если ты и правда еще не ненавидишь меня, то начнешь.
– Ты жалеешь о том, что все когда-то сложилось так?
– Я хотела как лучше… Хотела о тебе позаботиться. Но ты не понимаешь, никогда не поймешь. Да и я сама уже не уверена, что все сделала правильно.
Тут я снова подхожу к бабуле близко-близко и обнимаю ее так, что ее голова оказывается на моей груди. Глажу ее, убаюкиваю, как младенчика.
Возможно, эта тайна как-то связана с родителями. Страшно представить, в чем здесь дело, если даже моя Зинаида Владленовна признаёт свою вину.
Когда бабушка медленно отстранила меня и встала, то она уже больше не плакала. Я пропустила ее, и бабуля пошла в свою комнату. Она притворила дверь неплотно, и я увидела, как она взяла что-то со своего туалетного столика. Села на край кровати, приложила это что-то двумя руками к груди и сгорбилась, склонила голову. Этот предмет – либо икона, либо та самая фотография, на которой ребенок очень похож на меня.
Господи, спасибо. Я пока не до конца понимаю, что сейчас произошло, но одно ясно наверняка: бабушка меня любит. И сейчас я верю, что мы сможем нормально общаться.
