И Паша в прямом смысле почти побежал. Я со смехом ринулась за ним к входной двери. Он неловко обнял меня и попрощался, а потом помчался вниз по лестнице. Я подождала, пока Паша не скроется из виду, и закрыла дверь.
Ну вот, теперь я один на один со своим потрясением. До сих пор не произошло ничего плохого, но очень радостные новости тоже нагрузка для психики. Спасибо блогерам-психологам за то, что мне доступно столько бесплатной полезной информации для заботы о своем ментальном состоянии. Не всеми этими знаниями я пользуюсь, а надо бы.
Дыши, Соня. Дыши.
Я прижимаюсь спиной к входной двери и начинаю медленно сползать вниз. Так, это что за драматичность? Наелись, хватит! Резко выпрямляю ноги и делаю шаг вперед из своего сиротского уголка на обувном коврике.
От легкой злобы на свою мягкотелость сознание подкинуло мне еще один повод позлиться на себя, но уже за рассеянность: на эмоциях я не вспомнила, что можно попросить Пашу помочь мне с замком в дедушкин кабинет. Ладно, неудобно. Все-таки человек к друзьям спешил. Мне и своей энергии подгорающей пятой точки хватило, чтобы решиться на еще одну попытку попасть в кабинет.
Я рывком выдвинула ящик с тяжелым фотоальбомом и взяла старый ключ. Кстати, о химии. Говорят, железо не пахнет само по себе: запах появляется при контакте с органикой. Сейчас этот медный ключ обретает запах, потому что я беру его потными пальцами.
Одна попытка открыть дверь. Вторая. Тяну дверь на себя. Не получается. Наваливаюсь на нее всем телом, подталкиваю вверх и снова пытаюсь открыть. Не знаю, зачем я это делаю, но надо же куда-то выплеснуть появившуюся энергию. Наверняка это не сраб…
Сработало!
Сразу видно, что это место обитания дедушки. Здесь он решал, что и как будет выглядеть, где стоять.
Мне тяжело дышать. После очередного сражения с замочной скважиной до сих пор трудно поверить, что я ее победила и теперь нахожусь в аскетичной обстановке дедушкиного кабинета.
Стены белые. Мебель здесь явно дешевле, чем в остальных комнатах, и отличается разномастностью. Справа от входа небольшая тахта, обшитая колючей, неприятной на ощупь тканью. Дедуля был крупноват для нее, но при большом желании мог бы здесь и вздремнуть.
Стол стоит по диагонали от входа, в углу рядом с окошком. Так, что и на улицу можно смотреть, и всю комнату обозревать. Странно видеть на столе в кабинете желтую клетчатую клеенку с подсолнухами, как на какой-нибудь маленькой дачной кухоньке.
Сразу напротив двери стоит длинный и узкий книжный шкаф бордового цвета. Его полки немного прогибаются под весом собраний сочинений отечественных классиков, изданных еще в советское время. На уровне глаз перед книгами стоят два выцветших портрета: Ленин и Сталин.
Лампочка висит под потолком без люстры, будто голая. Если ее включить, то видно, что на ней лежит слой пыли. Как и на всей мебели здесь. Неужели бабушка тоже не могла открыть эту дверь и не попросила об этом Виталину Семеновну? Или слесаря. Или, может, просто не хотела тревожить это место, которое долгие годы было для дедушки убежищем от окружающего мира.
Кроме аскетичности обстановки, здесь ничто не говорит о том, что дедушка был военным. Его медали за службу в горячих точках наверняка хранятся в их с бабушкой спальне. Висят сейчас на его парадной форме и тихо звенят, стукаясь друг о друга, когда бабушка отодвигает вешалку с этим кофром. Вешает рядом свое платье после стирки или новую покупку.
В этом кабинете появляется ощущение, что жизнь замерла. Медленно падает пыль, золотясь в луче закатного солнца.
Самый необычный элемент в этой комнате – горшок с увядшим цветком. Кажется, это была монстера. Символ любви, как говорит Гертруд Олегович. Ее большие листья с ребристыми дырами скукожились и грустно легли на подоконник. Иссохшие коричневые стебли лишились всей влаги. Похоже, этот цветок был довольно молодым. Вот уж не подумала бы, что дедушка захочет украсить свой кабинет живым растением.
Обычный, не по-генеральски простой стул за десятилетия активного использования так отполировался дедушкиными трудами, что сейчас кажется самой атмосферной вещью в кабинете. Я бы хотела забрать его в свою комнату, но у меня рука не поднимется что-то здесь менять.
Сажусь на этот стул. Закрываю глаза и вдыхаю запах комнаты, не такой, как во всей квартире. Не затхлый, но будто старинный. Прислушиваюсь к суетливым звукам города, еще не успевшей опустеть шестиполосной дороги под окнами. Вожу пальцами по клеенке. В одном месте натыкаюсь не неровность и открываю глаза.
Дедушкиным почерком отпечатались слова, которые он, видимо, писал со слишком большим нажимом. Их сложно прочитать. Они прозрачные, вдавленные в поверхность клеенки. Я включаю настольную лампу. Это единственное «украшение» на столешнице. Наклоняюсь пониже. Мое лицо сейчас буквально сантиметрах в десяти над столом. Я медленно разбираю буквы и почти не дышу.
Интересно, про кого это?
