– Если бы у нас была тюрьма, мы бы навечно упрятали туда тебя и твоего мужа, чтобы вы никогда солнца не видели, а так мы просто убили его, – ответил безжалостно Ясный.
Резников рванул Надежду за рукав и потянул за собой. Она заметила, что у него на шее был шарф её мужа.
Дома мать ждал младенец, малолетний сын, но её не отпускали. Морили Надежду голодом, выбрасывали связанную на мороз. Били беспощадно, вырывали волосы. Она уже не плакала по мужу, она думала о своих детях-сиротах.
– Мужа убили, так хоть меня отпустите, – умоляла то Резникова, то Марцинкевича.
Три дня издевались над Надеждой.
На четвёртый день Марцинкевич приказал, чтобы она шла домой. Оуновские вурдалаки надеялись, что «неблагонадёжные» обязательно посетят её.
– Смотри, чтобы никому не проболталась, где была, кого видела. Если ляпнешь хоть одно словечко, повесим! – приказал Марцинкевич.
Надежда не шла – бежала домой. В селе её встретил Григорий Демчук – родной брат Тимофея и Владимира. От него и узнала, что Иван и оба Демчука были застрелены на песках за селом Безодня.
Такие кровавые расправы над мирными людьми, простыми земледельцами, которые стремились быть полноправными хозяевами своей судьбы на родной земле, совершали оуновские душегубы во многих сёлах в последние дни фашистской оккупации, перед своей гибелью.
Но никакие пытки и мучения не могли подорвать большую веру миллионных масс тружеников в лучшее будущее под звездой Советской власти. Оправдались светлые надежды, горячие чаяния украинского народа.
Наступило благословенное время, пришла свобода. Как дыхание ветра весеннего, пробуждающего мёрзлую землю от спячки зимней, как тёплое солнце в небе, дарующее жизнь всему живому на земле, встретили трудящиеся Западной Украины своих братьев-освободителей. И из тысяч уст было сказано:
– Навсегда с советскими братьями!
– Навечно пусть будут свобода и мир!
Свободная, счастливая и радостная жизнь пришла в каждое село, в каждый город на Западной Украине.
Не спасли свои продажные души гитлеровские пособники – все эти волянюки, стеблики, марцинкевичи, резниковы. Предатели народа украинского, отъявленные враги его, они стали перед самым справедливым в мире – народным судом. И народ не простил им. Предательство Родины народ не прощает!
Село облетела весть: Ивана Черуху возле колодца расстреляли; он шлёпнулся вниз – лишь вода плеснула, но со временем вскарабкался по срубу... Не взяла пуля Ивана. ...Было это уже в конце войны. Бои шли где-то на подступах Восточной Пруссии, а здесь лишь пожарища и руины были немыми свидетелями прошлых боёв. На фронт Иван не пошёл. Он был в банде ОУН, но явился с повинной, и Советская власть простила его. Теперь работал плотником в Остроге. Семья жила в селе Милятин. Вот и решил навестить семью.
Под вечер он добрался домой из Острога. Сыну, двухлетнему Коленьке, принёс конфеты; сестре, подростку Анне – белый платок.
Отец Ивана, старик Александр Черуха, как никто обрадовался сыну. Вдвоём нанесли они ночью картошку с огорода, хорошо накрыли небольшой стожок ржи. На дворе стояла осень, и со дня на день мог пойти дождь.
Поздно справились отец с сыном по хозяйству, поздно и спать легли.
Коля так и не дождался, чтобы отец посадил его на колени и покачал. Заснул малыш.
Ночь закрыла окна чёрным платком. Лишь ясень шумел у ворот, видимо, его тоже убаюкивал сон.
Иванова мать Химка, уже немолодая женщина, прислонилась к печи. Старый Александр и Ганя примостились в боковой комнате. Сын с невесткой Надеждой улеглись в светлице. К Ивану тесно прижался Николка. Надежда спала, положив руку на колыбель, в которой дремала пятимесячная Вера.
Первым услышал стук в окно старый Александр. Он украдкой вышел в светлицу и выглянул во двор.
– Кто там? – спросил приглядываясь.
– Открывай. Разве не видишь, свои!
– Свои ночью не ходят.
– Открывай! – загремели сразу в два окна.
Старый Черуха возражал:
– Если свои, то приходите утром!
– Прикуси язык, а то беду накличешь! – нацелили дула винтовок те, что толклись под домом. Кто-то из них выругался грубо: кого там, мол, просить. Под навесом лежали хорошие чурки, которые Черуха заготовил на дрова.
– Эй, хозяин, если не откроешь, чурками дверь разобьём!
Старый Александр взглянул на сына, на внучат. Из темноты он отчётливо увидел испуганное лицо своей Химки, выхода не было. Шлёпая босыми ногами по холодному полу, он пошёл в сени. Только успел открыть защёлку, как дверь распахнулась настежь и трое вооружённых людей застучали коваными сапогами.
Химка попыталась зажечь ночник, но ей не разрешили. Среди вооружённых не было односельчан, иначе бы их узнали.
– Иван Черуха дома? – спросил заросший мужчина с автоматом в руках.
– Я и есть Черуха Иван, – ответил плотник.
– Собирайся и пошли с нами. Белья бери две пары и оденься в праздничное!
– Куда вы его? – спросила, ломая руки, мать.
Надежда заплакала, а за ней и дети заголосили.
– Тихо! – топнул ногой. – Не съедим мы его, вашего Ивана. Хватит ему деньги зарабатывать. Пусть с нами послужит.