Старый Александр хотел провести сына, но оуновцы приказали, чтобы он и носа из дома не высовывал, потому что получит пулю в лоб.
Невестка и отец заметили только, что Ивана повели через поля в урочище Миливщина. Они не видели, как ему скрутили руки, а чтобы не убежал, накинули петлю на шею.
Качались высокие деревья ночью, роняли жёлтые листья наземь. Из-под кустов вышли навстречу три фигуры. Иван узнал Петра Кузьминчука, Игната Медвидя и Фёдора Лавренюка. Все они были его односельчане и почти ровесники.
– Поймали, друг Мыкола? – обратился Пётр Кузьминчук к заросшему мужчине с автоматом. Под кличкой Мыкола скрывался Ткачук – подрайонный главарь ОУН из соседнего села Мощаница.
– Поймали, – сказал тот. – Начинайте «разработку».
Иван надеялся, что Кузьминчук, с которым в детстве они скот пасли, в школу вместе ходили, поможет вырваться. Но Кузьминчук толкнул Ивана прикладом и приказал раздеться, Иван не спешил, и поэтому Медвидь с Лавренюком силой стянули с него всё, до голого тела.
– В город на работу ходишь! Продался? – вызверился Кузьминчук и со всей силы ударил рукояткой нагана молодого Черуху в лицо.
– Ложись! – крикнул Медвидь.
Иван пробовал защищаться, но его снова ударили чем-то тупым в висок.
– Его отец в сороковом году первым в колхоз вступил! – выл Лавренюк.
– Это правда? – допытывался шеф ОУН.
– Правда, – произнёс Иван. Он не чувствовал больше, как его били дубинками, как кололи штыками. Когда пришёл в себя, попросил тихо:
– Дайте воды.
– Сейчас напьёшься вволю! – насмехался Кузьминчук. Бандиты поволокли Ивана к развалившемуся колодцу. Сам главарь выстрелил ему в голову.
– С семьёй мы сами справимся, – заверил Кузьминчук Ткачука.
– Смотрите, не проморгайте! – приказал тот и, подхватив убогий клубочек Ивановой одежды, двинулся в лес.
...Прошло около двух часов, но Черухи не спали. Старик уговаривал:
– Убегаем, потому что за нашими душами придут.
Надежда печально наклонялась то над колыбелью, то над кроватью, где спал Николай, и отказывала:
– Если Ивана нет, то и меня не надо.
Старик правду говорил; видимо, сердце его предвещало что-то нехорошее. Опять постучали.
– Это я, ваш сосед, Пётр. Откройте.
– Что ты хочешь?
– Я должен вам кое-что сказать. Разве вы мне не верите? Мы же с вами родственники какие-то. Ваша, дядя Александр, бабушка за моим дедушкой замужем была.
Однако Черуха не открывал.
– Про Ивана хочу вам сказать, – просился Кузьминчук.
Надежда выбежала в сени.
Оуновцы держали винтовки наготове. Приказали зажечь свет.
– Я вот записку напишу, а ты отнесёшь, – обратился к Надежде Кузьминчук.
– Никуда она никакой записки не понесёт, – отрезал старый Черуха.
– Молчи, это тебе не колхозы организовывать, – щёлкнули затворы винтовок. Игнат и Фёдор подскочили к старику. Но он схватил руками дула винтовок и отвёл их от себя.
– Дети, жена! Спасайтесь!
Почти одновременно грянули выстрелы, но старый Александр не выпускал горячие дула из оцепеневших рук.
Надежда бросилась к детям, но Кузьминчук перегородил ей дорогу очередью из автомата. Тогда она повернулась к двери. И Ганя, Иванова сестра, побежала за ней. Кузьминчук схватил за плечи Химу.
За невесткой и дочерью во двор выпрыгнул отец. Надежда помчалась в одну сторону, Анечка в другую. Старый Черуха запетлял между стожком и стодолом. За ним гнались неистовые бандиты. Выстрелили, он упал. Снова вскочил.
– Пётр, лови женщин! – позвал Кузьминчука Медвидь.
Кузьминчук ещё раз выстрелил, но старик уже успел прилечь в борозду. Он не слышал выстрелов; думая, что невестке и дочери удалось убежать, немного успокоился: Химку и внуков бандиты не тронут!
Как начало сереть, старик решил идти домой. Он осторожно ступал по вязкой пашне, осторожно перелез через оградку в садик. Выглянув из-за угла избы, так и застыл на месте: перед ним зашелестела кукуруза на огороде. Из-за густой ботвы показался Иван. Он был весь окровавленный, стоял перед отцом в чём родился. Молча сошлись отец с сыном на тропинке и молча ступили во двор.
Дверь в дом была открыта. На пороге лежало тело старой матери. Руки были отрублены и валялись в сенях.
В доме – кровь, что и ступить негде. Надежда распластала руки: наверное, деток хотела обнять, но упала от удара обухом в голову посреди светлицы.
Иван наклонился над колыбелью. Доченька как будто спала. Румянец ещё не сошёл с лица. Он шевельнул свою Верусю, которая ещё не умела говорить ни «папа», ни «мама», но девочка не отозвалась. Она подплыла кровью. Иван накрыл ей пелёнкой глаза.
Николка сжимал кулачками шерстяное покрывало. Казалось, что и он спит. Только ротик его был раскрыт как-то неестественно и губки посинели. Кто-то из бандитов выстрелил ему в рот.
Старый Черуха склонил сизую голову. Тяжело раненый Иван подхватил отца, чтобы тот не упал.
Село Городец в 25 километрах от Владимирца. Поэтому охранник Владимирецкого спиртзавода Ефим Кукла в местечке никогда не ночевал. Жилось ему хорошо. Имел, как говорят, хлеб и к хлебу. Дети ходили в школу.