– Она помнит, как меня зовут! – ругнулся Дрозд. – Мы тебе покажем, как кормить большевиков. А ну, ложись на землю!
– Бесстыдники! – плюнула женщина к ногам бандеровцам и хотела уходить.
Дрозд догнал её и бросил на землю. Кальчук сел ей верхом на голову, чтобы не убежала, а его товарищ отсчитывал удары, посвистывая шомполом. Он спрашивал:
– Отдашь ботинки или нет?
– Так бы сразу сказал, – едко сказала Кучерук.
У Дрозда в конце концов выработался инстинкт: он не мог спокойно наблюдать, становился сам не свой, если у кого-то из соседей заводилось какое-то подходящее имущество, или кувыркался откормленный поросёнок.
Семья Трофимчуков жила обычной трудовой жизнью. Как соседи, Трофимчуки когда-то приятельствовали с Дроздами. Венедикт даже был кумом у Трофимчука, но с тех пор, как он запродался жёлто-голубой нечисти, Трофимчуки его возненавидели. Даже говорили об этом Венедикту в глаза. Когда через Дермань пролегал фронт, семья Трофимчуков с любовью встречала бойцов Советской армии. То был великий день в Дермани. Не только Трофимчуки, всё село охотно принимало и угощало освободителей. Трофимчук на радостях зарезал кабанчика в знак того, что произвол и издевательства фашистской военщины уже никогда не вернутся.
Дермань праздновала.
Дрозд не забыл этого Трофимчукам. И когда они первыми вступили в колхоз, наведался к ним. Он был без автомата. Зашёл вместе с Кальчуком будто бы поиграть в карты.
Когда же поздним вечером вся семья собралась, тогда он воскликнул:
– Хватит валять дурака. Руки вверх! – и выхватил из-за пазухи наган.
В это время распахнулась дверь и в дом влетело ещё несколько вооружённых. Они связали всю семью.
Дрозд не стрелял: остерегался, чтобы на углу не услышали выстрелов. Приставив острое лезвие к горлу Трофимчуку, нажал на заступ ногой. Убивая, он как будто копал картошку. Не остановился и перед крестницей, которую когда-то носил в церковь.
А на следующий день Дрозд шёл в траурной процессии, которая провожала Трофимчуков в последний путь. Этот душегуб, потерявший всякое чувство человечности, осмелился появиться на людские глаза.
Поп кадил кадильницей, напевая: «Вечная память», а Дрозд вытирал крокодиловы слёзы и говорил: «Как мне жаль крестницу.»
Печалью веет осенний Верховский лес. Теряют одеяния – червонную красоту свою – могучие деревья. Золотым дождём капают и капают листья. А ещё печальнее несётся, трогает самые болезненные струны души человеческой песня:
Гневом народным рождена эта песня. Она всплывает живым воспоминанием об ужасающих ночах «Дерманской трагедии».
Нехитрые, но правдивые слова эти, позорящие гнусные действия оуновских паскуд, принадлежат молодому поэту – комсомольцу Николаю Максисю. Ему шёл восемнадцатый год. Суровая красота Волынских Татр пленила сердце юноши, пеленала его талант. Но она так и осталась им не воспета. Счастливая жизнь, зародившаяся спелыми колосьями на колхозном поле после долгих лет нищеты, зажгла и очаровала парня, дала ему богатство мысли, силу большую. Да и счастье народное осталось им тоже не воспето.
Живёт только песня, которая переходит из уст в уста. Николай Максись сам дал ей мелодию, добыв музыку из самодельной орешниковой свирели.
Сын бывшего батрака-бедняка, он теперь учился в советской школе. Такого не знали ни родители, ни деды, ни прадеды Максися. Жизнь выписывала грамоту узловатыми жгучими мозолями на их сработанных руках; в круглосуточной работе на других, более зажиточных, пролетали безрадостные годы.
Потому и не мог комсомолец молчать, не мог не клеймить жгучим словом предателей народа, которые замахнулись топорами на честных тружеников.
На работу в сельские библиотеки шли из Мизоча две комсомолки. У Дермани их встретила бандеровская стая. Комсомолкам по отрубали заржавевшими топорами головы, вырвали сердца из белых грудей за то, что они хотели сеять мудрое и полезное слово в души человеческие.
Николай Максись сочинил о девушках-мученицах песню, её пела не только Дермань, а вся Ровенщина. Если песня имеет крылья, она полетит по миру от человека к человеку – и никому её не остановить.
Услышал её в темной норе и Турчин.
– Убить поэта! – воскликнул, запенившись, душегуб.
Но палачам этого было мало. Им хотелось купить его душу, чтобы сделать из него певца-трубадура своих кровавых преступлений.
Турчин доверил это дело иуде Василию Кальчуку. Бездарный писака грязных антисоветских листовок извивался ужом перед Николаем Максисем. Он расхваливал его талант, будто ненароком подсовывал какие-то никчемные брошюрки, избитые листовки.
– Мы издадим твои стихи, – уговаривал он юношу, – напиши только о нас.
Деньги и славу наперёд дарил Кальчук Николаю.
– Из-за океана нам помогут получить перелёт, – подло нашёптывал хитрый братоубийца, встречая ученика, когда тот возвращался из школы, или вызывая его по ночам из дома на тайные разговоры.
Но комсомолец Николай Максись остался неподкупным.