Расстрижонка полностью

Ей-то? — И ей лучше было бы. Ну, поплакала бы недельку-другую да и привыкла. А в Боголюбово на княжьем верху жить… редко кому такое счастье. И мне — немалая выгода была бы. Прямой ход к государеву уху — дорогого стоит. Можно цену посчитать. В деньгах, в городах, в жизнях человеческих…

Но вот же, про прежним своим привычкам — гуманистнулся и общечеловекнулся. Не готов оказался, прошляпил.

А может и нет, может, придавили бы Цыбу в тереме по-тихому. Или «забота о чести жонкиной» у Андрея сработала бы. А то — подставили бы теремные — девку под гнев княжеский. Да и меня — с ней вместе.

Жалею? — Нет, девочка, не жалею. Манеры такой — о содеянном жалеть — у меня нету. Вышло б иначе — об другом бы печалился. История сослагательного наклонения не имеет. И моя личная — тоже.

– Да. Досыть. Подарки твои… как наш тысяцкий с лавкой. Прицепится и не отвяжешься.

Хмыкнул, вспоминая разорение своей малой трапезной «райским медведем с дубовым хвостом». Посерьёзнел, возвращаясь мыслями к купцам:

– Дурни… пусть идут. Перепись — мне пришли. Поинтересуюсь. Мне воров — не жалко. Закон они знают. Делай с ними — что хочешь. Только… девку убери с отсюдова. Не убережёшь, придавят.

– Спасибо за совет. Ещё прошу: отмени холопство в земле Суздальской. Рабство — вредно. Владельцу раба — в первую голову.

Андрей снова отвернулся от меня к окну. Постоял, молча разглядывая густой свинцовый переплёт, сцепил руки за спиной, сжал, так что побелели костяшки пальцев, приподнялся на носках, раз-другой…

– Ты что, думаешь, я сам этого не знаю? Не может человек быть добрым слугой двум господам сразу. Не может человек быть рабом — и божьим, и человечьим. Сей обычай — противу самой сути христианской, противу духа божьего, коий в человека вдохнут еси. Не может сотворённое по образу и подобию божьему в скотском состоянии пребывать. Не должно. Но… Ваня, есть закон русский. И всяк князь — тому закону — слуга истовый. И аз грешный, меж прочими. Суть моя — в господу служении и закона исполнении. В «Русской Правде» — рабы есть. Стало быть, есть они и в землях моих. И покудава «Правду» не изменить — так оно и будет. Тебе, брат, хорошо. Ты — Нерусь, как хотишь — так и воротишь. А мне так… не можно. Как бы сердце моё к тому ни лежало. Вот и кручусь. Будто в тенетах ловчих.

Вот уж не думал, что тот же образ — образ сети, опутавшего, не дающего шевельнуться, сделать, как хочется — кокона паучьей паутины, паутины святорусского общества — образ, мучивший меня в Пердуновке, в моих первых делах и глупых планах — услышу от святорусского князя, от одного из ярчайших представителей, символов этой эпохи! Хотя, если подумать…

Андрей Боголюбский и стал таким символом потому, что рвал эту паутину, менял её. Почему и остался в истории куда более заметной величиной, чем множество «нормальных» русских князей.

Для меня эта личная позиция Андрея — была чрезвычайно важна. Суздальские князья, активно привлекавшие и поддерживающие переселенцев, всегда были враждебны к экспорту рабов. А вот укрывательство беглых, «со Стрелки — выдачи нету», обеспечивалось именно этой, христианской нормой: «не может быть подобие божие — скотом двуногим». Не резонами экономическими, а верой души.

Через несколько лет, добиваясь запрета на вывоз людей русских из «Святой Руси», ограничения и отмены рабства, я был уверен в поддержке Боголюбского, в его «душевном согласии», приводил доводы, ему понятные, часто — от него же услышанные. Совмещая аргументы как мирские, так и божеские.