Расстрижонка полностью

Князь, по-прежнему не оборачиваясь ко мне, выдал ещё пару деловых фраз. Как найти лодочку с сопровождающими, как выйти из города затемно, пуговица от княжеского кафтана в качестве мандата — подтверждение для Софьи моей миссии.

– Скажешь: послан привезти ко мне. Тайно. Для разговора о делах семейных. Ты ж только правду говоришь? — Вот правду и скажешь.

– А если откажется?

– Тогда… как нынче тысяцкого. Цепками своими. Служанка обиходит.

Андрей вёл разговоры отрывисто, малословно. Отнюдь не объясняя и не разжёвывая. Причина — в его государничании. Всякому… чудаку каждую мысль свою растолковывать — на дела времени не хватит. Привычный к бою, к конной атаке, он и в жизни разговаривал приказами. Такое малословие, глубоко в нём укоренившееся, давало место недоговорённостям. Что создавало для меня простор свободы. Не произнося лжи, не являя неповиновения, на одних лишь недомолвках и недосказанностях, находил я возможности делать вроде бы и по его приказу, а и по своей воле. И являть ему уже дело сделанное, а не помыслы сомнительные.

Такая же манера — говорить кратко — насаждалась мною на Стрелке, среди людей моих. Видя Андрея со стороны, я лучше понимал: где одного слова достаточно, а где нужно человеку в душу влезть да наизнанку вывернуть.

Только с комнатушки вышел — моих искать не надобно: крик на весь дворец слыхать. Николай орёт. Так это… заковыристо. С приговором. Но — без вердикта. Заглядываю: они со скотником за грудки уже сцепились.

– Николай, оставь боярина. На сегодня всё, завтра докуёте.

Мужи добрые расцепились, пофыркали. Скотник рукав полу-оторванный пошевелил, хмыкнул удивлённо:

– А и добрый у тебя, воевода, купчик в приказчиках. За выгоду твою бьётся яро, торг ведёт хитро. Славно по-разговаривали. Как в годы молодые. Э-эх, было времечко… Ты, слышь, Николка, ты завтра после ранней заутрени приходи. Да в княжеские палаты не ходи, ходи прям ко мне, вона, напротив, по лесенке на второй поверх, в мою каморку. Там и договорим. Оно быстрее будет.

Выбрались во двор — Лазарь на крылечке сидит, с камнем дворовым — в один цвет.

– Ну что, бледнолицый посланник мой? Живой? Тогда пошли домой. Давай-давай, подымайся. Смотреть — выше, дышать — глубже.

И завертелось. Цыба плакала, что ей уезжать велено. Лазарь в испуге хлопал глазами и поджимал губы — решил, что я его наказываю за… за пищеварение и прочие негоразды.

Пару раз являлись на двор разные… депутации. Типа:

– А вот здрав будь соседушка, а вот как живешь-можешь?

Живу — хорошо, могу, в основном — матерно. Для знакомств-разговоров — не время.

Наглые такие, прилипчивые. Слов не понимают. Ты ему, как из сортира: «Занято!», а он прёт будто президентский кортеж брюхом по осевой. Он — боярин, он — в гости пришёл. По русскому обычаю, хозяин свои дела — в сторонку, гостя принимает. Солнце ясное заявилося.

Это хорошо, когда в дому делать нечего, или к своим делам — душа не лежит. «Гость в дом — бог в дом» — правильно. Если в дому от безделья мухи дохнут.

Я — не Онегин. И дончаков здесь пока нет. Поэтому — словами.

Сказал раз, сказал другой — не доходит. Благо — у меня мужики здоровые. Не жеребцы, но близко. Резан, после пары моих реплик — как наскипидаренный, пар из ушей — аж свистит.

Гости как приехали, так и отъехали. Не, «отъехали» — значительно быстрее. Кое-кто и шапку оставил. В спешке «отъезжания».

Время. Пока суетня — ни сделать, ни подумать. А надо много.

«Ласточку» с Цыбой, «гороховой вдовой» и кое-какими вещицами — послезавтра, чуть светанок — домой, во Всеволжск.

С Салманом. Без бойца — никак. Такая невидаль многим — как кусок лакомый. То, что они с ней мало чего сделать смогут, только на дрова порубить, да паруса на штаны перешить — после дойдёт. Сперва будет «ё!», потом «моё!», а уж потом-то и мозги включаться.

Пристрастие русских людей к вещам чужим редкостным имеет характер острого мозгового заболевания. Сходное явление наблюдалось на реке Тибре и в городе Пизе… Так. Про это я уже…