– Николай, Сухан остаётся с тобой. Мошна у тебя нынче такая… Что б без «живого мертвеца» за плечами — никуда. Ты мне морду не кривь! Во всюда! И в нужник — только с ним! Мне не серебра жалко — тебе голову оторвут. Я помню, что ты купец-невидимка! Чуть… намекнулось — тебя и не видать вовсе. А теперь — за двоих смотри и думай! Вспомни сегодняшнее, как вы со скотником за грудки схватились. Сухан — ваших разговоров не понимает. Вот был бы он рядом, тебя бы оберегал. Тебя за ворот рукой — хвать, он ту руку долой — хрясь. Топором. Дальше такое было бы… Ежели тебя, Николашка, прирежут — мне жалко будет.
Не поспеваю. Ночь — за полночь, а ещё куча дел. Это — не сделал, этого — не сказал. Резан, не наведёшь порядок во дворе… вот в той куче навоза и закопаю. И держать там буду! Пока сам в один цвет с тем дерьмом не станешь! И — в запах! Дик, деточка, угробишь лодочку — повешу на ноке. Или — на гике. И перестань туземцев рупором пугать! Они от этого какают. Хочешь чтобы тебя слушали — говори тихо. Не услышали — подойди и бей. Никакой злобы! Улыбайся и бей. Салман поможет. Салман, если с моими людьми… Матку наизнанку выверну! На маковку на тыковке натяну! Лазарь! Едрит-ангидрит! Рот закрой — муха влетит. Вы ещё всплакните на дорожку! Брысь с отсюдова! Вот и Цыба с тряпками пришла. Брысь все. Ну, показывай. А баское ты мне платьеце построила. Только в плечах теснит. А пояс — не надобно. Не на мою задницу. Главное где? Два платка да два в запас. И мешок по всей фигуре. Ну, спасибо, голубушка. Береги себя. Я-то? Господь ведает. Как по делам своим вывернусь, так и во Всеволжск вернусь. Да не плачь ты, господи! «Плетью обуха не перешибёшь» — слышала? А уж Ванька-лысый — такой «обух»… «оббухнутый»? «обухаренный»?… что и вовсе ничем. Бывайте по доброму, а я пошёл.
И я пошёл. В женском платье и с торбой на плече.
Вот только не надо! Не надо шить мне сарафан! В смысле: любовь к женской одежде.
Всё просто: моя очевидная примета — плешь во всю голову. И чем её закрыть? Зимой хоть ушанку одеть можно. В других княжествах — парик бы сыскал. Но Андрей иудеев-иноверцев извёл — парика сыскать не у кого. Только платок бабский. А дальше — обязалово. Срачница, рубаха, панева, шушун — длинная, ниже задницы, телогрея без пояса. Юбку-то — деваться некуда — завязал. А верхнее… опоясаться — люди коситься будут — уж больно фигура у меня… не по одёжке. Я и так-то… ростом за метр семьдесят. При нормальном женском здесь — «рупь писдесят с кепкой».
Помниться, в одном фильме французские подпольщики так лохов-парижан на переодетого дамой английского лётчика ловили. Как показывает опыт: крупные дамы пользуются популярностью. У больших мужчин, потому что — «под стать», у плюгавеньких, потому что:
«Неужели это всё мое?! — Восторженно кричал муравей в первую брачную ночь, шустро семеня ножками по телу жены-слонихи».
Попалось дорогой несколько восторженных «муравьёв». С потным запахом и хмельными ручонками. Ребятки мои соискателям приключений — и запах подправили, на солёненький от кровушки, и ручки… переставили, откуда у таких и расти должно.
Откуда «ребятки»? — Я конечно, псих, но не дурак — гулять ночью по русскому городу в женском платье в одиночку… Хотя Боголюбово из русских городов такого размера — из самых безопасных. Вообще, русские города уличной татьбой не славятся. На ночь улицы перегораживают рогатками — стража стоит. Городские концы имеют свои стены с воротами — закрывают. Ну и собаки в каждом дворе: чужой по улице идёт — такой лай стоит, что и мёртвого поднимет.
Мы, наверное, тоже штук несколько подняли. Воротников городских — точно. Вылезла пара таких… шалунов:
– Ути-ути… кака красавица идёт! Длинна-ая. На всех достанет.
Придурки. Я не только достану, я и — извлеку. Заколебали. Если и дальше так будет — в шаманы переоденусь. Лучше по епископскому городу волхвом ходить, чем по земле Русской — бабой.
Десятник, однако, «шалунов» унял, калиточку приоткрыл, наружу выпустил. Ребята домой пошли, а я — лодочку искать.
Как ни странно — всё путём. И лодочка на месте, и бабёнка какая-то под ворохом тряпок посапывает. Мужик на песочке сидит, думу думает. Палочку стругает.
Чем-то похож на Перемога. Был у меня в здешней жизни такой персонаж. Из Киева нас с Фатимой увозил. Чтобы пришибить дорогой. Вышло… несколько иначе.
Пять лет прошло — всего ничего. А сколько поменялось. Во мне, мир-то — как был, так и остался. А ножик Перемогов я до сей поры с собой таскаю. Память, однако. О чуде — живой остался.
– Здрав будь, человек добрый, не меня ли ждёшь-поджидаешь?
– Хыр-пыр. Плат сними. Ага. Тебя. Лезь в лодию. На нос! Хр-р-р… пошла, родимая. Весла возьми, дура.
– А в морду?
Мужик и язык проглотил. Не жуя. После чуток прокашлялся:
– Э-э… Х-хыр. Ну, лезь сюды. Кормило-то удержишь? Оглоблища.
– Ещё мявкнешь — зубы выкрошу.
