Леон, конечно, не профессионал — и это мой шанс. Профессиональный агент спецслужб вообще не устраивал бы сцен, и я была бы уже мертва. Вряд ли он стал бы пробовать получить от меня информацию — я подготовлена, возиться со мной надо долго, а времени нет. Нет, будь Леон профессиональнее — меня бы уже не было.
А кто он?
Я вспоминала, что о нем рассказывал Рей. Баловень судьбы. Спортсмен — знаменитый игрок флаг-турнира; он отлично умел бороться за победу в военизированном виде спорта и самонадеянно полагал, что разбирается и в настоящих боевых действиях. Олигарх, после женитьбы — шведский принц. Выпускник философского факультета. Судя по рассказам Рея, Леон всегда был склонен к дешевой театральности, любил демонстративно помыкать наложницами из Зоны Развития, унижать женщин. Он потерял абсолютно все, вся его жизнь разбита и уничтожена, и это не тот человек, который способен с этим смириться.
А мне нужно добиться от него, чтобы он какое-то время оставался здесь, возле меня — пока не пройдет сигнал. Он, видимо, был уверен, что на помощь я не позвала. Это уже все равно, останусь ли я жива — но важно, чтобы он задержался.
И это вполне возможно.
Что может оскорбить такого типа, как Леон? Да в принципе, многое. Я расслабленно улыбнулась.
— Война начинается, малыш? Ты много о себе мнишь. Гиперкомпенсация половой неудовлетворенности? Поиграть в турнир захотелось? А здесь не турнир, здесь серьезные люди работают.
Я рассчитала правильно, глаза Леона вспыхнули.
— Ты, что ли, серьезный человек? Ты, прислуга, проститутка польская? Беженка из Зоны Развития?
— А ты-то кто? Кому ты нужен без денег, лузер? Давай, Леон, по-честному — ты ничтожество. За деньги ты девушек покупал, а так — ты даром никому не нужен. Дырка в заднице.
Леон хлестнул меня по щеке.
— Заткнись, сука! — ну вот, то самое состояние, которого я и добивалась. Теперь он способен на глупости. Мне, конечно, не поздоровится, но зато и операция не сорвется.
Игрок оказался предсказуемым. Леон несколько раз ударил меня, разбил губу, кажется, сломал нос, но потом перешел к более решительным действиям: зафиксировал голову и через воронку стал вливать в рот жгучую жидкость. Как будто жидкий огонь охватил меня изнутри, я закричала. Что это было — концентрированный уксус или жидкость похитрее — уж не знаю, но слизистым точно не поздоровилось, а Леон, зажав в горсть мои волосы на затылке, все лил и лил, через несколько секунд я уже не могла ни о чем думать, кроме боли в животе.
Я корчилась на кресле, временами пытаясь все-таки сдержать крик, и обрывки мыслей болтались в голове… что он… делает… я даже не думала, что может ТАК болеть весь живот, грудь, кислота съедала мои внутренние органы, и ничего сделать с этим было нельзя. Дико хотелось вырваться, хотя бы встать на четвереньки — казалось, так будет легче, но невозможно… Я сипела и хрипела, по лицу текли потоки слез.
Наверное, так мне и настал бы конец, но Леону нужно было еще моральное удовлетворение. Игрок и миллиардер склонился надо мной.
— Какая ты жалкая, польская шлюха! — произнес он с презрением, — вот так сдохнете вы все. Я ни слезинки не пролью, поверь мне.
— Говнюк, — прошептала я, тяжело дыша, — я не полька, а русская. Сдохнешь — ты…
У меня уже не было желания его раздражать, но это получилось само собой, на автомате. Леон решил, как видно, доказать, что гиперкомпенсация была ему не нужна, у него все в порядке — порвал остатки белья и занялся мужским делом, но по правде сказать, у меня так болело все внутри, что было уже не до того, хотя он старался причинить максимальную боль. Но кислота уже дожирала мой желудок, и наверное, прожгла ход в брюшную полость, разве тут поймешь — боль имела тысячи оттенков, уничтожала меня тысячью самых безумных способов, изнасилование причиняло мне разве что дополнительное страдание, как и ремни — оттого, что нельзя было даже принять более удобную позу. Я бы все отдала, чтоб хотя бы свернуться в клубочек… Леон вымещал свою ненависть, как мог, что-то там рвал и резал, мне рассказали потом — я уже не различала оттенков кошмара и не могла понять, что происходит. Кажется, наступал болевой шок, все плыло перед глазами.
Леон чем-то поливал меня сверху, воняло бензином, он что-то еще говорил — презрительно, отрывисто — я уже не понимала смысла немецких фраз. Тут я вдруг увидела Бинха. Он стоял рядом и держал меня за руку, пристально глядя темными узкими глазами. Боль как будто переливалась в его руку, мне стало легче.
— Ну как, маринадом пропиталась? А теперь гриль, — заметил Леон. Я увидела яркую вспышку зажигалки.
В следующий миг Бинх снова исчез, и вспыхнуло пламя.
Я пришла в себя в медицинском центре Берна, куда меня перевезли для восстановления — я была очень сложным случаем. Восемьдесят процентов сгоревшей кожи снаружи, да что там — сгоревшие мышцы и связки, и весь желудок, пищевод и частично брюшная полость, сгоревшие изнутри. Когда я снова впервые открыла глаза, Бинх сидел рядом со мной, и я подумала, что все кончилось, и наступила смерть.
Но ведь Бинх — живой?
