А что… следов от изнасилования уже нет, от нескольких ударов кулаками — если и были, то после того, как сгорела вся кожа, точно ничего не осталось. Внутренние повреждения, правда, были задокументированы, но я слишком волновалась, чтобы подумать об этом.
Мне дико хотелось убежать, забиться куда-нибудь в темный угол и больше никогда ничего не говорить. И никого не видеть. Вот эти все люди вокруг — они же его слушают, и даже, кажется, сочувственно, даже пытаются понять… верят, наверное.
У меня в общем в жизни было всякое, но то, что тогда я раскрыла рот, я считаю действительно подвигом.
— Уважаемый… адвокат, — я не могла заставить себя назвать Заслонного «товарищем», хоть это слово уже и стало простым обращением, — эти действия не были нелогичными. Я… до известной степени сама спровоцировала их. Вы правильно заметили, что Гольденберг умнее темных властелинов из интерэков и мог бы убить меня сразу. Мне было важно задержать его… потянуть время. Чтобы наши успели… Чтобы они задержали его, даже если я к тому моменту буду мертва. Я не рассчитывала выжить.
— Очень хорошо! — воскликнул Заслонный. — То есть вы спровоцировали моего подзащитного! Как именно?
— Я начала его оскорблять. Я ведь знала его раньше. Гольденберг умен, но крайне раним… у него чувствительное эго. Я знала, как надавить и что сказать, чтобы он… начал вести себя как тот самый темный властелин.
— Великолепно! Просто великолепно! — вскричал Заслонный. — Итак, мы видим, что вся эта история приобретает совершенно иной характер. Не как нам вначале изобразили — злобный паук заманивает доверчивую жертву и измывается над ней. Все строго наоборот. Во-первых, вся эта ситуация — военная ситуация. Мой подзащитный строит ловушки агенту КБР, КБР строит ловушки ему. Агент далеко не беззащитна, в ее распоряжении — чуть ли не целый полк хорошо обученных солдат. Против, заметим, небольшой группы повстанцев. По собственной воле в какой-то момент она оказывается в руках Гольденберга. Тот намерен ее уничтожить, поскольку на войне как на войне — если не убьет он, то со стопроцентной вероятностью товарищ Морозова уничтожила бы его… она и сейчас уверена, что уже его уничтожила. Но не надо забывать, что товарищ Морозова — женщина. И вот с женской хитростью, играя на слабых струнках души подзащитного, она оскорбляет его и доводит психологическим насилием до исступления. Кстати, у нас нет ни малейших доказательств того, что она спровоцировала подзащитного на описанные действия: мы не знаем, изнасиловал ли он Морозову. А учитывая богатейшей опыт женщин в оговоре мужчин в таких ситуациях, я бы в этом очень и очень сомневался. Чем осудить невинного, лучше иной раз отпустить виновного, тем более — в таком случае. Разве гражданин Гольденберг изнасиловал невинную девочку? Вовсе нет, речь идет о прожженном матером агенте, для которой изнасилование — разве что мелкая досадная неприятность. Если оно вообще состоялось! Итак, мы этого не знаем и, соответственно, не можем осудить подзащитного за это преступление.
С другой стороны, к сожалению, психологическое насилие у нас очень сильно недооценено. А ведь известно, что именно женщины владеют арсеналом этого вида насилия особенно изощренно, мужчины же к нему практически не способны! Товарищ Морозова знала, как довести человека до исступления, буквально до безумия! Она, правда, вряд ли стремилась к тому, что произошло, и не спорю, в этом смысле она действительно заслуживает сочувствия. Но не такого уж сильного, если подумать, что товарищ Морозова сама сознательно вызывала эту ситуацию.
У меня гудело в ушах, и все происходящее я слышала точно сквозь пелену. Адвокат вызвал подсудимого, и Гольденберг спокойно произнес:
— Я действительно намеревался уничтожить Морозову как вражеского солдата. На войне как на войне. Я планировал застрелить ее и затем сжечь труп, инсценировав пожар на даче. Но… признаю свою вину, я был слаб… оскорбления Морозовой довели меня до того, что я решил не расстреливать ее, а отравить… Мне казалось, она не заслуживает достойной воинской смерти от пули. Я влил яд в горло Морозовой, и убедившись, что она потеряла сознание, поджег. В мои намерения не входило кого-либо мучить, поверьте, я не садист. При этом я потерял драгоценные минуты… и был арестован. При аресте мне, кстати, сломали два ребра. Меня избивали.
…Кажется, я полностью потеряла способность к восприятию происходящего. Заслонный еще что-то вещал о том, как я теперь пользуюсь своей женской прелестью и слабостью и вызываю у всех жалость, усугубляя представление о вине его подзащитного. Я сосредоточилась на том, чтобы не упасть, не потерять сознания. Мне казалось, это было бы в данной ситуации очень стыдно.
Помню, как меня заботливо подхватил под руки Рей. Усадил рядом с собой и обнял за плечи. Это было объятие чужого человека, хоть и друга, но в этот момент я подумала о Бинхе. И едва не заплакала, потому что знала, что точно бы заплакала, если бы он был рядом. Рыдала бы ему в плечо полчаса.
