— А ты не боишься? Вот ты говоришь, что нашел там смысл жизни, работа, жена, все дела. А думал когда-нибудь, что вот умрешь — и все это окажется совершенно не нужным… что перед лицом смерти мы полностью одиноки. Только ты — и вечность. И вечность тебя поглотит, — Леон говорил с тоскливым надрывом, будто смотрел в лицо этой самой вечности.
— Нет, не думаю. После моей смерти останется человечество. И в нем — мои дети, внуки, мои программки, код, который я написал, и который — только часть общего большого кода. Работа моя останется. Все, что я успею еще сделать.
— А тебе не все равно? — спросил Леон. — Ты-то больше ничего не увидишь и не почувствуешь. Что там останется — цветущий сад или пустыня, человечество или пеньки голые — тебе не все равно тогда будет?
— Тогда, наверное, все равно. Мне это сейчас не все равно, Леон, — ответил Рей, и я снова поразилась, каким же все-таки хорошим человеком он сумел стать. Или он и был таким — просто никак не мог реализоваться в том жутком мире? И безделье это его, безалаберность — как раз оттого, что не мог он принять ценности своей богатой семейки и предпочитал валять дурака и прожигать жизнь…
— Мне сейчас это важно. И перед смертью важно будет. А потом — да, без разницы.
— Дурак ты просто, Рей, — Леон расслабился, похоже, перестав воспринимать предка всерьез, — Я-то с тобой делюсь искренне, как идиот, бисер мечу. А ты мне коммунистические морали пришел читать. Мне вышка светит, а ты, видно, отомстить пришел — старые обидки припомнить. Очень высокоморально, да. Ну мсти, мне ведь так-то мало досталось в тюрьме, давай, мсти теперь — ты в силе, твоя очередь.
Все-таки он был знатным манипулятором. Рей заметно растерялся.
— Тебя хоть кормят тут нормально? — спросил он.
— Кормят… несвободой, — напыщенно усмехнулся Леон. Рей сконфуженно попрощался и вышел. Мы посидели за пивком в соседнем баре и отправились в гостиницу — наутро предстоял первый день суда.
Вышка Леону не просто светила. И я, и многие другие были убеждены, что исход дела очевиден.
Смертную казнь в СТК отменили уже лет десять как, да и до того мало применяли в последнее время. Но все новообразованные коммуны Зоны Развития ее вводили, и они же потребовали введения казни в обязательном порядке и в бывшей Федерации. Всемирный УК был к этому моменту уже разработан и действовал. Смертная казнь через расстрел входила в него. Применялась уже теперь в довольно редких случаях — но разве случай Леона не был как раз из таких редких?
Зал Высшего Суда сверкал и переливался от пола до потолка, высокого, будто в космическом ангаре. Зеркальные иллюзии мешались с реальными пространствами, и зал казался почти необъятным. Платформа, на которой восседал состав суда, и куда привели подсудимого, казалось, парила на высоте, словно летающая тарелка. Несмотря на масштабы и расстояния, голотрансляция происходящего на каждой из платформ или в зале на почти невидимые тончайшие экраны в воздухе позволяла каждому воспринимать происходящее так, будто все это делалось и говорилось тут же, рядом.
Леон сидел за перегородкой без всякого конвоя, а наручники не сковывали движений, лишь мягко охватывая запястья, принцип их действия — дистанционный контроль, в случае бунта заключенного по ним банально пропускали разряд тока. КБР-овцы, контролирующие Леона, сидели среди ближайшей к суду публики, с краю.
Выглядел наш герой привлекательно-трагично, ни дать ни взять Овод перед смертью. В белой рубашке, с бледным лицом и горящим взором.
Суд начался, а я все вглядывалась в это интеллигентное и мужественное лицо. Всегда меня поражало это преображение, как вчерашний бандит и отморозок, мерзкий негодяй, который мучил слабых, насиловал детей, убивал и истязал в свое удовольствие — внезапно на скамье подсудимых превращается в жертву, достойную милосердия, жалости, помощи. Я вспоминала это лицо — лицо лже-Маркуса — когда он стоял рядом со мной, поливая меня заранее заготовленным бензином. Сальные глазки, трясущиеся слюнявые губы, когда он решил доказать свою «мужскую полноценность». Мне уже почти не было больно об этом думать, со мной хорошо поработали психологи. Эти интеллигентные изящные руки в трагических кольцах наручников — как они сжимаются в кулаки и бьют мне в лицо.
А так посмотришь — жертва общества, на пороге смерти.
На платформу суда вызывали одного за другим свидетелей. Леону вменялось многое. Речь вовсе не шла о политических убеждениях, а только о совершенных убийствах и похищениях. С болью против него свидетельствовали родственники убитых активистов и простых людей, как бы случайно попавших под раздачу.
Я уже знала, что никаких «исчезнувших» не было. Всех тех, кого «Шербен» похитили, постигла судьба Даниэлы — все они были убиты, но Даниэле еще повезло, других истязали или казнили каким-нибудь жутким способом — как меня, например.
