— Н-да. Ну дело, конечно, щекотливое. В принципе, лучше было бы ему не помогать, но ведь он же тебя сейчас фактически эксплуатирует. Ладно, помогу. Давай, приведи его ко мне. — Дина прикрыла глаза, видимо, проглядывая свой планер. — Мне понадобится недели две. За это время попробую кое-что разузнать, на тему как ему помочь.
— У него ведь еще и жена.
— Да, я поняла. Как им помочь, значит. В общем, приходите. Я тебе кину время сейчас.
Мы вернулись к остальным — гитару как раз взял Ник, и я узнал песню — ее написал один наш историк, и она у нас в музее была популярна.
У меня забилось сердце, и я снова подумал, что вот это — правильно, и так или иначе, то были герои. Сгоревшие ради нас в свинцовые времена. Какое право мы имеем что-то там «судить» или «оправдывать»? Какими мелкими и жалкими на этом фоне выглядят потуги доказать, что мол, не такие уж это были и герои.
Я посмотрел на Марси, сидевшую на бревнышке, согнув ноги, музыка вроде бы расслабила ее, глаза блестели. Это была почти прежняя Марси. Последние аккорды затихли, улетая в небо, как искры. Дина сказала:
— Пошли потанцуем!
— Пошли! — Марси стремительно вскочила. Дина танцорка высокого уровня, но ведь и Марсела не совсем чужда этому искусству. Внезапно Костя громко хмыкнул. Марси обернулась к нему, и между ними произошел некий непонятный мне обмен взглядами.
— Конечно! — громко произнес Костя. — Динка, покажи класс! Ты-то у нас профессионал!
В принципе, ничего плохого сказано не было, но Марсела вдруг вспыхнула, надула губы и отвернулась. Села на бревнышко.
— А ты чего, Марси? — Никита подошел к ней. Девушка энергично помотала головой. И мне показалось, что на глазах ее блестят слезы.
— Я передумала! Спасибо. Танцуйте сами!
Да она же еле держится на грани истерики, подумал я. Изо всех сил старается не взорваться. Что случилось-то? Она серьезно больна…
— Оставь ее, — негромко произнес Костя. Бен уже включил музыку — поскольку женско-мужское соотношение было не очень, избрал тактично нейтральную новейшую кейбу; четверо начали танец в центре площадки, дети подбежали и запрыгали вокруг, и только Марси одна сидела на бревнышке. И мне было очень не по себе, я ощущал что-то очень болезненное, очень тяжелое в воздухе — да что они все, слепы и глухи? Не понимают, что человеку плохо, что здесь происходит что-то ненормальное? Я шагнул к Марселе, но меня уже опередил Ник.
— Ну пошли, Марси! Пошли, чего сидишь!
И она дала себя уговорить, встала и пошла за Ником. И даже стала делать какие-то танцевальные движения, а потом разошлась, и по крайней мере, производила теперь нормальное впечатление. Я успокоился и тоже присоединился к танцующим.
Вторым Бен поставил танго, и Ник тут же пригласил Марси. Мы с Костей остались без пары, отошли и сели спиной к костру, глядя на танцующих. Марсела двигалась безупречно, легко, но без вдохновения, она словно гимнастикой занималась, потому что так положено.
— Иногда я жалею, что теперь уже не принято курить никотин, — произнес Костя и вылил себе остатки вина в бокал. Залпом выпил.
— Брось. Ничего хорошего в никотине нет. Наши предки употребляли его, потому что были отчуждены от себя, от своей жизни, от своего труда, не имели контроля над собой, и дурные привычки давали хоть какую-то возможность расслабиться. Конечно, и алкоголь…
— Да кончай морали читать, салвер. Сам знаю.
— Костя, — тихо спросил я, — объясни, пожалуйста, мы же друзья. Что у вас с Марси происходит? Я же вижу, что-то не так.
Костя залпом допил вино.
— Что происходит… Знаешь, жить с больным человеком — это испытание. Это не так-то просто. Все думают, ну и что, она же проходит лечение, ей помогают. Но ты же видишь, и это еще только верхушка айсберга. Иногда это невыносимо… Ты еще не знаешь, какие сцены у нас бывают. Уже ведь все было — молчание целыми днями, истерики, швыряние тарелками, причем в меня.
— Ты ее любишь? — спросил я. Марсела — дикая истеричка, швыряется тарелками? Нет, ну это она должна быть совсем больной…
Костя пожал плечами.
— Люблю, конечно, но это тяжело. Поверь, мне очень нелегко. Я не знаю, сколько еще выдержу.
— Но может, тогда не надо выдерживать? Если большой любви уже нет… мы не в средние века живем, Марсела без тебя не пропадет, детей нет. Жить с человеком, если любви уже нет, если вы друг друга только мучаете…
Костя тяжело вздохнул.
