Почему-то так много вокруг меня — или вообще — стало людей, перманентно недовольных всем этим миром. Или их вcегда было много, и раньше я просто их не замечал, не пересекался? Я больше всего общался с коллегами, а мир медицины — он такой замкнутый на себя, все, кто в ней работает — немного сумасшедшие, мы ненавидим эту работу и обожаем ее, не можем без нее жить — и легко доходим до выгорания. Мои коллеги никогда не были склонны обсуждать мир вообще — мир их в целом устраивал. Не были к этому склонны и научники, и рабочие на Церере. Этот мир сделал им великолепный подарок — дал возможность побывать в Космосе, на другой планете! Это ведь очень круто, и ты при этом понимаешь, что ради твоего попадания на Цереру надо было построить корабли, создать материалы, создать двигатели и топливо для кораблей, системы обеспечения, оранжереи и пищевые фабрики… да очень, очень много людей работало ради этого, и по-настоящему — хотя и раньше выбирались потихоньку на орбиту и на Луну — по-настоящему это стало возможным лишь в нашем мире, выражаясь научными терминами, ранней коммунистической формации. Как же тут быть недовольным?
Не было недовольных и в ШК. Детство у нас такое насыщенное событиями, что некогда особенно переживать.
Даже старики в нашем пансионе, даже те, кто в ФТА жил неплохо и что-то потерял — даже они не были недовольны.
А вот, оказывается, есть те, кто чувствует себя в чем-то обездоленным, и их не так уж мало. Аркадий Дикий… Ерш… вот Кэдзуко. Этот неведомый мне Цзиньши. Я все пытаюсь понять, чего им не хватает — но понять трудно. Я пытаюсь понять, почему Кэдзуко так негативно относится к ГСО: я сам только начал это все по-настоящему изучать, и в результате наоборот, даже след негативного отношения пропал.
Да и вселенная с ними, ну недовольны — и недовольны. Только вот Аркадий погиб при странных обстоятельствах. Я сам читал книгу Цзиньши, даже проникался ею — и тоже попал в аварию. И если в самом деле в этом мире существует тайная сила… если кто-то смеет вершить суд и убирать тех, кто не в восторге — значит, этот мир и в самом деле совсем не такой, как я думаю.
В ресторан я отправился прямо из Центра, и слишком поздно сообразил, что надо было, наверное, переодеться. Ева выглядела просто сногсшибательно — и весьма откровенно. Ее атласный голубой топ был лишен бретелек и прикрывал снизу разве что только соски. Меж пышных полушарий мерцал, кажется, сапфир или голубой топаз. Юбка из чего-то блестящего, шуршащего меняла при движениях свой оттенок — от почти белого до темно-синего, с серебристыми переливами. Разрез сбоку на юбке то и дело как бы случайно открывал стройное бедро. Пряди были уложены так небрежно-тщательно, что можно было подумать, Ева провела все оставшееся после нашей встречи время в парикмахерской.
И я, в слаксах и серой рубашке — ладно хоть не в турнирке работать пошел. Ну что сделаешь? Я решил не заострять на этом внимание и вести себя так, как будто был одет подходяще для ресторана.
Ева тоже никак на мой вид не реагировала, не уверен даже, что она вообще заметила, во что там я одет и как выгляжу. Она была скорее увлечена демонстрацией своей красоты, да и я тоже, признаться, увлекся, красота ее явно потребовала длительных усилий, и мне открывались все новые подробности — то вычурно украшенные длинные ногти, то стройный изгиб голени над леденцово блестящими голубыми туфельками. Еще бы каблуки надела — хотя это было бы уж совсем смешно, каблуки теперь, что кринолины, только на сцене носят, в исторических спектаклях.
Я проголодался и заказал стейк, Ева ограничилась салатом; она захотела белый мозельский сладкий рислинг. Говорят, к стейку нужно красное сухое, да я в этом все равно особенно не разбираюсь.
Мы выпили (И опять алкоголь! Но что поделаешь — решил сознательно расслабиться, значит, расслабляйся). Я вспомнил, как мы с мамой путешествовали по долинам Рейна и Мозеля, мне было тогда двенадцать. К Германии, как и Польше, мама всегда относилась с нежностью, все-таки работала там в свое время. Хорошо еще, она не назвала меня каким-нибудь Гюнтером…
Я стал рассказывать Еве про долину Мозеля, как там красиво, Кобленц, правда, весь под колпаком теперь, но вдоль реки сохранились древние замки, сейчас там много туристов, проложены удобные тропы, канатки. Вино я тогда, конечно, не пробовал, но маме вроде бы понравилось, оно там марочное, редкое, туристическая замануха, за пределы долины его вообще не вывозят. Хотя средний потребитель его точно не отличит от той фабричной синтетики, что мы пьем сейчас. Ева заявила, что хотела бы съездить туда со мной. Я улыбнулся — как знать. Я уже плохо все это помнил, но можно спросить у мамы, у нее наверняка сохранились видики.
