Тело конюха утащили куда-то срочно вызванные для похорон жрецы. Но до глубокой ночи обитатели замка обсуждали и строили версии: сам ли Киато, раскаиваясь за содеянное, решил таким способом себя умертвить или помог кто? Но чужих тут не видели, все казались своими. Хотя к вечеру стали известны и изменения в составе слуг: были выгнаны двое помощников на кухне, из сподручных Рикана, и его ближайшая полюбовница, поставленная управлять служанками.
Свет в комнате Альваро горел до утра, а потом этары объявили, что граф будет отдыхать до самого обеда, а к вечеру распорядились приготовить купальню. Но младший муж там не появился до глубокой ночи.
***
Оказавшись у себя в лагере ограниченным в передвижениях шестиугольником шатровой палатки, Ингвар не находил себе места подобно зверю, рыскающему в лесу и не встретившему ни радости, ни удовлетворения. Всем, кроме узкого круга доверенных лиц было запрещено входить внутрь. Их командующий не болен, но ранен, и ему требуется покой в ближайшие три дня, а потом он обязательно пойдёт на поправку и всем покажет свой грозный командирский лик… или рык, в общем, кому чего достанется по делам его.
Ингвар честно провалялся на узкой походной и жесткой постели целый последующий день. Было плохо: болела голова, хотелось пить, иногда тошнило. Лекари постоянно поили его какими-то отварами, меняли повязки, делали холодные компрессы на лоб, обмахивали веерами, чтобы разогнать жар в палатке, стоявшей на солнцепеке, обтирали винным уксусом, даже приготовили лохань с холодной водой, чтобы остудить тело.
Лекарь внимательно осмотрел и ощупал болезненный синяк на боку Ингвара, но успокоил тем, что рёбра целы и можно даже заниматься физическими упражнениями, но с осторожностью, не напрягая себя. Большую обеспокоенность вызывала рана на голове, но прикладываемые вонючие мази помогали уменьшать опухлость и боль.
После целого дня и ночи пыток, Ингвару удалось поспать, а утром пришло облегчение, хотя вставать ему еще запрещали. К обеду он собрал своих командиров и составил план дальнейшего похода, послал гонца в замок Энсина, чтобы тот попросил приготовить карту южной оконечности Байонны с подробным описанием дорог. Как пообещали этары, карта будет привезена ближе к ночи.
Затем настала очередь лекарей. Ингвар позвал к себе всех пятерых, поставил перед собой в рядок и спросил, можно ли ему привести женщину и заняться с ней сексом. Конечно, осторожно, но так, чтобы получить удовольствие. Вся трудность заключалась в том, что ниже живота все органы работают, и кровь прильёт в нужное место, но выше… Частит сердце, легкие раздуваются как два больших мешка, кровь, разгоняемая по мышцам и венам, струится толчками, а если сильно отольёт от головы, то Ингвар почувствует боль. А с сильной головной болью — будет уже не до женщины.
Ингвару взгрустнулось. Лекарям тоже, когда они узнали, что их командующий завтра должен будет поиметь своего младшего мужа на алтаре до полного удовлетворения.
— И чем вы мне можете помочь? — сидевший на ложе Ингвар устало потёр ладонями лицо, стирая капли пота, катящиеся со лба по щекам.
— Привести к вам женщину, чтобы всё, что вы почувствуете — не показалось сюрпризом. Или попробуйте сначала удовлетворить себя сами, а женщину привести ближе к ночи. В любом случае, завтра примете снадобья, усмиряющие боль.
— Ладно, я подумаю. Но сейчас — купание в ледяной воде мне бы не помешало.
***
Ночная прохлада принесла ещё больше радости. Где-то в горах грохотала гроза, расчерчивая небо яркими всполохами. Ингвар даже позволил себе распахнуть полог палатки, выставив лампаду вперёд и спрятавшись в густой темноте. Снял с себя почти всю одежду и подставил разгоряченную кожу под ласкающие дуновения влажного ветерка.
На севере королевства с заходом солнца, повинуясь распорядку, жизнь в лагере замолкала и успокаивалась. Но южное солнце внесло свои изменения, вялые и спящие в течение всего полудня воины, именно к вечеру начинали острее шутить и переговариваться, петь песни и подыгрывать себе на музыкальных инструментах: маленьких свирелях или склеенных из тонкого дерева струнных, что подчиняются переборам, щипкам или смычку.
Пение же лагерных рожков можно было услышать только утром и на закате, а Ингвар с нетерпением ожидал тот торжественный момент, когда, повинуясь легкому взмаху его руки, все рожки воспоют вместе, призывая к началу дальнейшего похода.
Он вспоминал и об Альваро, оставленном в замке, даже чаще, чем хотелось бы. Как он там? Готовится? Грустит? Стоит у раскрытого окна, потирая подбородок, и тоже видит на небе всполохи, тоже прислушивается к раскатам грома?
У входа послышался шум. Кто-то спорил. Ингвар подал голос из темноты, и его помощник доложил, что к нему пришли двое — один назвался младшим мужем, а другой — Примусом.
— Их можно впустить, — разрешил Ингвар и лёг на лежанку, изобразив из себя страдающего больного.
Оба гостя были в длинных тёмных накидках, скрывающих их лица, но войдя в круг света скинули капюшоны.