Поезд едет весь день до глубокой ночи, иногда останавливается для дозаправки. Каждые несколько часов мне приносят булки и молоко, но я к ним даже не прикасаюсь. Болит живот, лежать на голом полу тяжело. Стоит уснуть, как приходят мертвые трибуты. Они чего-то от меня хотят – чего именно, понять сложно. Самый странный визит мне наносят Луэлла с Лулу, одетые в одинаковую одежду. Я сижу за столом перед миской с варенными вкрутую яйцами, которые чищу и ем. «Кто из нас кто?» – спрашивают они, но Капитолий победил – я не способен их различить.
Резко просыпаюсь и вижу: поезд прибыл на станцию в Дистрикте-12. Я дома. Заходят миротворцы, снимают кандалы и ведут меня к выходу. Дверь открывается.
– Проваливай! – велит солдат.
В тревоге выхожу на пустой перрон, усыпанный угольной пылью. Меня никто не ждет. Все еще темно, на вокзальных часах пять утра. Миротворцы небрежно выгружают гробы, ломая пару досок. Поезд отъезжает, оставляя меня совсем одного, не считая моих собратьев-трибутов. Я подхожу к ним, кладу руку на ближайший гроб. К крышке прикручена шурупами металлическая табличка с именем, почти как дома у Плутарха и возле цветочных холмиков на арене. Касаюсь надписи. Луэлла Маккой.
Сквозь трещины пробивается запах смерти. Отворачиваюсь и бреду прочь, замерзший и одеревеневший.
На вокзале тихо, словно в могиле. Возможно, сегодня воскресенье – единственный день, когда шахты закрыты. Из-за наркотиков, которыми меня накачивали, я потерял счет времени. Жаль, не догадался ни у кого спросить. Наверное, уже август. Толкаю тяжелую стеклянную дверь, вдыхаю ночной воздух – теплый и влажный, приправленный угольной пылью, – и впервые позволяю себе поверить, что действительно вернулся.
Сердце замирает, и я как дурак позволяю лучикам надежды пробиться сквозь пучину отчаяния. Неужели не пройдет и часа, как я обниму ма, взъерошу волосы Сиду, скину костюм покойного дядюшки Силия и надену шорты, пошитые из мешка для муки? Интересно, Ленор Дав уже выпустили? В прошлой жизни, до Игр, я принимал эти сладостные моменты как должное. Обрету ли я их вновь? Сможет ли страдалец вроде меня изведать былое счастье?
Шагая по опустевшим улицам, я щипаю себя за руку, чтобы убедиться: это не сон. Глупо, учитывая, сколько мне выпало боли. И без участия в заговоре я не должен был сюда вернуться. В голове не укладывается, что я смог одержать победу в Пятидесятых Голодных играх. И вот они, мои ноги, одетые в остроносые лакированные туфли, ступают по шлаку прямо к родному дому. Иду быстрее. Если это сон, пусть продлится хотя бы до тех пор, пока не увижу свою семью еще разок.
Я принимаю зарево впереди за рассвет и вдруг понимаю, что оно слишком маленькое, слишком яркое. В тяжелом, влажном воздухе плывут клубы дыма. Что-то горит, но не уголь. Пытаюсь бежать, насколько это возможно. Сведенные мышцы, рвущиеся шрамы, опухшие ноги умаляют мои усилия, и я едва ковыляю. Наверное, я ошибся. Загореться может любой дом. Плиты везде ржавые, достаточно бросить ненадолго без присмотра. Наверное, это не мой дом.
Но я знаю, что мой.
Слышны голоса, крики, кто-то требует воды, причитает женщина. Заворачиваю за угол и вижу дом в огне на фоне еще темного неба.
– Ма? – кричу я. – Сид?
Прорываюсь сквозь цепочку передающих ведра людей, которую кроме нашего снабжают три соседских насоса. Жалкие брызги против адского пламени. Люди отшатываются, испугавшись моего вида. Они явно не готовы к появлению оголтелого пугала, обряженного в капитолийский вечерний костюм.
– Ма! Сид! – Я хватаю ближайшего человека – какую-то сестричку Вудбайна, не старше восьми лет. – Где они? Где моя семья?
Она с ужасом указывает на горящий дом.
Ма с Сидом горят заживо.
Я пританцовываю на месте, выжидая просвета в пламени, и бросаюсь в пекло.
– Ма!
Добегаю до порога, и тут ломается балка, вздымается сноп искр, и я инстинктивно отпрыгиваю. Ослепленный, я все равно кидаюсь к дому, но меня хватают сзади. Будьте неладны лакированные туфли со скользкими подошвами – какие-то доброхоты оттаскивают меня и прижимают к земле. По одному человеку на каждую руку и ногу, Бердок – на груди. Не вырвешься.
– Пустите! Пустите меня, вы…
Бердок зажимает мне рот:
– Слишком поздно, Хеймитч. Мы пытались. Слишком поздно.
Впиваюсь в его ладонь зубами, он отдергивает руку, но я по-прежнему придавлен к земле и могу лишь орать:
– Ма! Сид! Мааааа!
Держащий меня за правую руку Блэр склоняется ближе. По запачканному сажей лицу струятся слезы.
– Нам так жаль, Хеймитч. Мы пытались. Ты ведь знаешь! Мы просто не смогли их спасти.
– Нет! Пустите! – Пытаюсь вырваться, но их слишком много, к тому же я слишком слаб после полученных на Играх ран. – Пустите меня к ним! Прошу!
Друзья продолжают меня удерживать изо всех сил. Я рыдаю, всхлипываю, умоляю, зовя ма и Сида, и наконец сдаюсь.
– Можешь ему помочь? – спрашивает кого-то Бердок.
На лоб ложится прохладная рука. Пахнет цветами ромашки. Ко мне склоняется лицо Астрид Марч – искаженное болью, но удивительно спокойное.
