– Выпей, Хеймитч. – Она прижимает к моим губам пузырек. – Пей, пока не скажу «хватит». – Несмотря на отчаяние, а может, и благодаря ему, я подчиняюсь. Рот заполняет сладость, успокаивает желудок. – Один, два, три, четыре, пять – все, хватит. – Она убирает пузырек, гладит по голове. – Молодец. Хорошо. Теперь попытайся отдохнуть.
Веки наливаются тяжестью.
– Что это?..
– Просто снотворный сироп.
– Ма… Сид…
– Знаю. Знаю. Мы сделаем что положено. Теперь спи. Спи.
Сплю как убитый больше суток. Просыпаюсь вялым, язык едва ворочается во рту. Я в гостях у Маккоев, надо мной стоит ма Луэллы с жестяной кружкой чая. Она рассказывает о пожаре, не стесняясь в выражениях, потому что горюет по дочери и знает: мне нужно знать все без прикрас.
– Заметил огонь наш Кейсон, когда возвращался с гулянки. Дом уже горел. Он заорал так, что мертвого поднимет. Мы все кинулись тушить, только насос качал слишком медленно, и ваш бак был пуст.
Все из-за меня! Удрал утром в день Жатвы, скинув обязанности по дому на брата.
– Я виноват, – бормочу я.
– Понятно, ты будешь винить себя во всем еще долго, но это подождет. Сегодня мы их похороним. Ты знаешь, чего хотела бы твоя ма.
То ли у меня шок, то ли отходняк от снотворного сиропа, только я ничего не понимаю, поэтому делаю, что велят. Има, старшая сестра Луэллы, привела в порядок костюм дядюшки Силия и начистила туфли. Больше мне надеть нечего, ведь дом сгорел. Снаружи жара, и все же я застегиваю пиджак с пузырьками шампанского, чтобы прикрыть пятна крови на рубашке после снятия аппарата – от стирки они лишь слегка побледнели.
– Ленор Дав, – говорю я Име. – Мне нужно к ней.
– Кейсон знает одного миротворца, который сказал, что сегодня у нее слушание у командира базы. Заявившись туда, ты ей ничем не поможешь, Хей. К тому же мы скоро выдвигаемся на кладбище.
Снаружи ждет простой сосновый ящик.
– Они держались друг за дружку, – поясняет мистер Маккой. – Мы решили, что пусть так и остаются.
Ма с Сидом прижались друг к другу навеки.
Гроб несут Бердок, Блэр и парочка заказчиков ма. Маккои выносят из-за дома Луэллу, и две группы идут вперед, двигаясь рядом. Все должны быть на работе, но сказались больными. К тому времени, как мы дошли до кладбища, там собралась пара сотен человек. Кажется, по сравнению с похоронами бабули это слишком много, потом я понимаю, что мы горюем не одни.
Выкопано пять свежих могил: для ма с Сидом, для Луэллы, для Мейсили, для Вайета.
– Для кого пятая? – спрашивает Бердок.
– Для Джетро Келлоу, – отвечает женщина, понизив голос. – Повесился вчера, когда вернулся его мальчик. Не вынес унижения.
Пришла мэр, чтобы произнести небольшую речь о наших близких. Слова несут не больше смысла, чем птичий щебет на окрестных деревьях. Пот струится сквозь рубашку, впитывается в пиджак. Меня тянет встать на колени и прижаться лицом к прохладному надгробному камню Эбернети, однако я пытаюсь держаться с достоинством, как хотела бы ма.
Возникает неловкий момент, когда я поднимаю взгляд, вижу свою союзницу по Дистрикту-12 в трауре и, бросаясь к ней, кричу: «Мейсили!» Она заливается слезами, прячет лицо в платок. Не Мейсили, а Мерили. Одинаковые, словно две горошинки в стручке. Мистер Доннер всхлипывает с ней рядом. Меня отводят на место. Похоже, я совершенно не в себе.
Гробы опускают в могилы. Люди берутся за лопаты, помогают закопать усопших. Землю утрамбовывают. Какая-то добрая душа кладет на каждый холмик по венку из полевых цветов. Люди плачут, рыдают. Так ужасно, что хочется убежать.
Бердок начинает петь своим ясным, нежным голосом:
Сойки-пересмешницы, которые гнездятся на близлежащих деревьях, умолкают.
Скорбящие утихают.
Песня убеждает, что наша разлука лишь временная, песня несет утешение сердцу. Думаю, Ленор Дав одобрила бы. Сойки-пересмешницы точно одобряют – они тут же подхватывают мелодию и заливаются вовсю.
Я обвожу взглядом толпу и вижу, как один за другим люди прижимают три средних пальца левой руки к губам и простирают к своим мертвым собратьям. Так мы прощаемся с теми, кто нам дорог. Я повторяю жест, подняв руку высоко, – мне много с кем нужно проститься.
