Если в содержимом моего рюкзака есть подсказки, то что они означают? Почему всю мою еду и питье легко найти на арене, если только… Натыкаюсь взглядом на мертвого кролика на другой стороне ручья. Если только это вовсе не так. Каждый кусок и глоток бесценен, потому что их аналоги на арене ядовиты!
Едва такой вариант приходит мне в голову, я сразу понимаю, что не ошибся. Сочные яблоки на ветвях у меня над головой столь же ядовиты, как и кристально чистая вода в ручье. И если это правда, то какая еще здешняя еда и питье могут тебя убить? Вероятно, любая. Опасно пробовать все, что не взято у Рога изобилия.
Тщательно отряхиваю свои припасы и аккуратно кладу обратно в рюкзак, размышляя о двух выстрелах пушки после резни у Рога. Наверное, умер один профи и один новичок, тем самым предупредив остальных о ядовитой природе арены. Мне вспоминаются канарейки, которых мы в Двенадцатом берем с собой в угольные шахты. Они умирают первыми, когда появляется угарный газ, и предупреждают горняков о приближении опасности. Наверное, оба погибших – профи, потому что Ампер с Велли наверняка быстро выяснили, что еда в рюкзаках – подсказка. Пожалуй, если бы мы не заключили такие крепкие союзы, погибло бы гораздо больше трибутов. Рассчитывали ли на такое распорядители, удалось ли нам их обломать?
Каждый кусок чистой еды бесценен. Я снова смотрю на кролика, уже не обращая внимания на цвет шкурки. Сейчас есть не хочется, но я прекрасно знаю, что потом буду умирать с голоду. Меня смущает его окровавленный подбородок. Последнее, чего не хватает моему желудку, – еще немного яда. На самом деле пора двигаться на север. Увы, стоит подняться на ноги, как меня накрывает приступ тошноты, и я хватаюсь за копье, чтобы удержаться на ногах. Сколько времени займет вывод токсинов из организма?
Глубоко вдыхаю искусно изготовленный воздух, который меня больше не прельщает. Не смертельный, но и не свежий. За его ароматом скрывается нечто нездоровое. Вспоминаю озадаченные лица трибутов, когда мы ожидали удара гонга. Не одурманил ли нас этот воздух? Может, поэтому я и чувствую себя таким слабым и больным? Или виновата только вода? Перестать дышать я не могу, так что приходится ковылять дальше на север.
Плохая затея. Через пару сотен ярдов я падаю на землю, выблевываю последнюю угольную таблетку и сжимаюсь в комок. Начинается озноб, тело дрожит так, что стучат зубы, и я боюсь их сломать. Безумно хочу очутиться дома в постели, в Двенадцатом, и чтобы ма за мной ухаживала. Кормила с ложечки куриным бульоном, накрыла всеми одеялами и подложила под голову подушку из гусиного пера. Мысль о том, что ма смотрит, не в силах мне помочь, заставляет взбодриться и не выглядеть слишком жалким. Сажусь и утираю платком мокрое от пота лицо.
Сейчас я легкая добыча. Нужно спрятаться, но тропинок в лесу нет, поэтому я не могу убраться с тропы. И там ничуть не безопаснее, чем здесь. Если по лугу за мной следовал профи, то я не просто легкая добыча – я обречен.
В голове сумбур, и вдруг мне вспоминается песенка Вайресс:
Движение на север отходит на второй план, главное – отыскать безопасное место для восстановления сил. Огонь и друзья подождут. Вновь поднимаюсь на ноги и прикидываю, смогу ли залезть на дерево. Голова слишком кружится – лучше где-нибудь прилечь. Брожу по округе, слегка отклонившись на восток, и натыкаюсь на густые заросли черники с ягодами размером с вишню. Есть их точно нельзя, но густые кусты без шипов мне вполне подходят. Ложусь на живот и ползу вглубь, таща за собой рюкзак. Примерно в середине расстилаю на земле гамак и оборачиваюсь сеткой для тепла. Не вижу, что происходит снаружи, и надеюсь, что меня тоже не видно. В любом случае дальше я уже не пойду.
Несколько часов меня бросает то в жар, то в холод. Боль пронзает мышцы, голову словно в тиски зажали. Я невольно гадаю, испытывает ли то же самое кто-нибудь из моих товарищей-трибутов. Пушки не стреляли с тех пор, как дали два выстрела, предположительно, по тем, кто отравился. Возможно, другие тоже лежат, столь же беспомощные, как и я, ожидая, пока яд выйдет из организма. Что бы ни случилось, распорядители вроде бы не спешат выпускать переродков или стравливать нас друг с другом. После двадцати смертей в день открытия Игр нам даруют временное затишье. Наше представление их устроило.
С наступлением темноты арена оглашается ревом гимна. Я набрался достаточно сил, чтобы подползти к краю зарослей и посмотреть на флаг Панема в небе. Настало время для памятных фото погибших трибутов – легкий намек на положение вещей на арене. Сегодня двадцать. Я растопыриваю пальцы на земле, подгибаю по одному на каждую смерть. Пройдя два круга, узнаю, как справились новички.
