Британский драматург Гарольд Пинтер написал пьесу, которую я смотрел в одном из небольших нью-йоркских театров в 1965 году, – она называлась «The Dumbwaiter», или «Кухонный лифт». По сюжету двое потрёпанных гангстеров сидят в подвале в ожидании деталей предстоящей операции. Тем временем сверху спускается кухонный лифт для подачи блюд, в котором лежит листок с написанным на нём заказом на очень изысканные блюда. Чтобы не раскрывать свои истинные гнусные намерения, бандитам приходится кое-как сварганить заказ из жалких припасов и отправить лифт обратно. Ситуация повторяется, и ещё раз, с каждым спуском становясь все более абсурдной. Когда наконец все ресурсы исчерпаны, герои вынуждены криком сообщить об этом заказчикам – им больше нечего предложить их возросшим аппетитам. (Обратите внимание на название пьесы «The Dumbwaiter» (в прямом значении «кухонный лифт»), состоящее из слов dumb и waiter. Персонажи невежественны (по-английски dumb), не могут говорить (также по-английски dumb), и единственное, что им остаётся, – это ждать (wait), пока сверху им не дадут внятные инструкции.) Затем приходит сообщение о том, что убить нужно одного из их парочки, а убийцей назначают второго. В этой аллегорической зарисовке, когда двое находятся на нижнем уровне сознания в ожидании ясности, но вместо этого тратят все свои ресурсы без остатка и остаются с пустыми руками на поле боя, легко усматривается потеря мистической связи, которую испытывают многие наши современники, с заботливым и оберегающим божественным порядком, с толкованием происходящего и с трансцендентным Другим. Ещё она напоминает, как в «Ответе Иову» Юнг страстно грозил кулаком Яхве. Во всех приведённых примерах человека оставляют без доступа к пониманию картины мира, без разъяснений относительно цели, и ему приходится приспосабливаться, чтобы выжить. Иногда человеку доступны только адаптации, но не ответы на вопросы, почему, во имя чего, как это вписывается в общую канву повествования и существует ли это общее повествование.
Иронично получается. Мы всё ещё здесь благодаря тому, что наш вид – один из многих появившихся на земле, но пока не исчезнувших под давлением суровых условий – обладает умением приспосабливаться. Адаптация обеспечивает выживание, а неспособность адаптироваться ведёт к истреблению. Возьмём, к примеру, работу писательницы о природе и моей подруги Барбары Хёрд. В последней книге «The Epilogues: Afterwards on the Planet», или «Эпилог: Планета после нас», она оплакивает безвозвратно ускользающее великолепие природы и приводит пример, с которым столкнулась лично. Когда она плавала на Галапагосских островах с огромными величавыми морскими черепахами размером с небольшого бегемота, то узнала, что черепаха-мать по велению инстинкта покидает безопасное пространство ласковых морских волн и выбирается на берег, где попадает в полное распоряжение недремлющих хищников. Она делает кладку, возвращается в воду, а яйца на восемь недель остаются созревать. На момент откладывания зародыши в яйцах не имеют пола. При температуре ниже 26 градусов из них получаются самцы, а если становится жарче, то вылупляются самки. Из-за глобального потепления в последнее время соотношение между самками и самцами составляет 99 % к одному. Барбара подчёркивает, что ни один вид не может выжить при настолько неравном соотношении полов, и совсем скоро эти поразительные создания останутся только в наших воспоминаниях, заняв своё место в печальном списке роковых достижений человечества. В то время как мы выживаем благодаря способности адаптироваться, другие виды исчезают, потому что их судьба связана не с адаптацией, а с преемственностью.
Представители нашего вида – самого хрупкого, самого сложного – нуждаются в родительской защите дольше всех других созданий природы до тех пор, пока не научатся самостоятельно добывать себе пропитание. Жизнь неотделима от тяжких испытаний, и условия, в которых психотравмы появляются, опосредуются или усиливаются, зависят от того, в какой семье нам выпадает расти, в какой обстановке мы вынуждены развиваться. Закон природы жесток и неумолим: не сможешь приспособиться – умрёшь. А к чему мы приспосабливаемся? Сколько так называемых особенностей личности, сколько рефлексивных стратегий запускают бесконечные травмирующие нападки окружающего мира на беззащитного ребёнка? Кому удаётся жить, исходя из своей подлинной сущности? Под действием каких сил складываются наше мировосприятие и механизмы психической защиты? Насколько послушно мы принимаем перемены, заменяя старые адаптации на новые, более актуальные и целесообразные в постоянно меняющихся окружающих условиях? Т.С. Элиот в трагедии «Убийство в соборе» пишет, что в мире дезертиров единственный идущий верным направлением человек кажется сбившимся с пути. Что нам присуще от рождения и кем мы стали из-за адаптаций?