Но вместо того чтобы пойти к себе, я снова проскользнула в бабушкину спальню. Там я сняла домашние туфли и вытянулась на кровати рядом с ней, как я делала когда-то давно, когда была совсем маленькой. Бывало, мы подолгу разговаривали, обсуждая школьные экскурсии в океанарий или «слезы русалок», которые я находила на берегу днем. Еще бабушку очень интересовало, что затеваем мы с Фиби. Подкупая меня походом в магазин Джирарделли, где торговали десятками видов мороженого, шоколадом и прочими сладостями, она убеждала меня поделиться с ней подробностями наших шалостей, но никогда за них не ругала и ничего не рассказывала маме. Иногда бабушка просто читала мне вслух.
Но сегодня все было иначе. Бабушка умирала, и мне хотелось побыть с ней хотя бы немного.
Сначала я просто смотрела, как она спит, потом просунула ладонь под ее лежащую на одеяле руку. Бабушка слегка пошевелилась и слегка сжала мои пальцы. Прежде чем она успела осознать мое присутствие (и прежде чем испарилась моя решимость), я мысленно потянулась к ней, к ее разуму. Я старалась действовать как можно осторожнее, – так я, бывало, приоткрывала по ночам дверь, когда Кэсси спала, а я не хотела ее тревожить, – но все оказалось напрасно. Стены, которые бабушка воздвигла много лет назад, были по-прежнему высоки и неодолимы. Наткнувшись на них, я была вынуждена вернуться в собственные мысли.
Бабушка открыла глаза – в полутьме комнаты сверкнули голубоватые белки ее глаз.
– Прости меня, – быстро сказала я. Моя мама всегда говорила, что лезть в чужие мысли без разрешения еще хуже, чем читать чужие дневники.
Бабушка покачала головой.
– Мне не за что тебя прощать. – Она зевнула. – Знаешь, я так устала, что не могу спать, – добавила она и, повернувшись на бок, включила на столике ночник. Каждое ее движение казалось мне медленным, точно рассчитанным, словно даже просто поднять руку стоило ей огромного труда. Сжав в пальцах лежавшую рядом с ночником книгу, бабушка снова перекатилась на спину.
– Почитай мне немного.
Я взяла книгу в руки. Это оказался сборник духовных стихотворений и эссе. Между страницами торчала закладка – косичка, сплетенная из оранжевой шерсти. Открыв книгу на отмеченном месте, я осторожно коснулась закладки кончиком пальца – мне казалось, что шерстяные нити рассыплются в прах у меня на глазах, но ничего не произошло, хотя от времени шерсть свалялась и стала жесткой, так что теперь расплести косичку было бы трудновато.
Я удивленно откашлялась.
– Ты все еще хранишь их, – сказала я. Мама плела такие закладки из остатков бабушкиного вязанья.
– Я сберегла их все. – Бабушка подняла руку, чтобы показать мне на один из ящиков комода – и поморщилась: даже этот простой жест дался ей нелегко. – Они лежат в верхнем ящике в красной коробке из-под туфель. Я иногда достаю их… – Она вздохнула. – На них приятно смотреть. Так ты мне почитаешь?..
Я села на кровати.
– Ты не хочешь пить? – спросила я, прежде чем начать чтение. – А может, тебе пора принять какое-то лекарство?
Бабушка отрицательно покачала головой.
– Нет, ничего не нужно. Просто почитай.
– Ну хорошо… – Я начала читать, но осилила, наверное, всего пару страниц. Усталость взяла свое, и я задремала. Сколько я спала, я сказать не могла, но проснулась я внезапно, словно от толчка. Спать мне больше не хотелось, я чувствовала себя отдохнувшей и бодрой. Книга, которую я читала, лежала у меня на груди, рядом тихонько похрапывала бабушка. Дождь прекратился, ветер тоже утих.
Я посмотрела на светящийся циферблат электронных часов и нахмурилась. Одна минута четвертого. Все мускулы в моем теле мгновенно напряглись, как наэлектризованные, словно я только что выпила подряд десять чашек крепчайшего кофе и к тому же пробежала марафон.
Но
Мое сердце отчаянно стучало в груди, а свесившаяся с края кровати нога слегка подергивалась, словно в нервном тике. Во мне поселились тревога и какая-то нервозность, и это было похоже на то состояние, которое я испытывала каждый раз, когда, высадив Кэсси у ворот школы, я наблюдала, как она втягивает голову в плечи, пытаясь избежать любопытных и настороженных взглядов одноклассников.
Кэсси!.. Стоило мне вспомнить о дочери, как я тут же почувствовала настоятельную необходимость проведать ее. Это инстинктивное стремление становилось с каждой секундой все острее, превращаясь в почти неконтролируемый импульс, граничащий с паникой. Что-то было не так.
Я должна была
В спальне Кэсси было тихо и как-то слишком темно. Похоже, перегорела лампочка в ночнике. Впрочем, сквозь щели жалюзи в комнату просачивался свет уличных фонарей, и я смогла различить темный силуэт дочери, которая, странно прогнувшись в пояснице, не лежала, а сидела на кровати.
– Кэсс? – позвала я шепотом. – Что с тобой?
Она не ответила, только дернула ногой, отталкивая одеяло.
Я быстро подошла к кровати и включила лампу на столе.
– Почему ты не… О господи!
