Он размышлял над этим весь день, увлеченно подмечая мелкие детали. Ему и раньше нравилось учиться, но впервые Акайо открыл, или, вернее, переоткрыл для себя новый способ делать это. Наблюдение. Он успел освоить сравнение полученных знаний, умел находить в них противоречия и, хоть это и бывало очень страшно, умел признавать, что часть того, что он знал, оказалось ложью. Теперь он учился создавать свои собственные знания.
Если бы он писал эндаалорско-имперский словарь, как бы было описано слово “раб”? Как бы оно вообще переводилось?
День начался, протек через некоторую череду событий, во время которых он освоил использование водопровода, самозакипающего чайника и местную традицию варки чая. Последнее здесь делать не умели — назвать "умением" привычку насыпать всего щепоть чайных листьев на огромное количество воды, а потом оставлять их настаиваться до горечи, не поворачивался язык. Акайо еще не знал, можно ли сказать об этом Ниише. Предпочел промолчать. Остальные рабы мелькали где-то на краю разума, запоминались отдельные имена — Шоичи, который не знал, как пользоваться местным туалетом и стеснялся спросить, пока Иола не догадался и не подсказал, Рюу, такой же злой и нетерпеливый, как Джиро. Акайо старался не задерживаться на них в своих мыслях. Это было так же бесполезно, как расчесывать язву. Для наблюдения ему вполне хватало самого себя.
Когда вечером он закрыл за собой дверь в спальню, на чистом листе появилась первая строчка. “Раб — это человек, выполняющий домашнюю работу”. И множество пометок, требующих уточнения — верно ли это для всех рабов или только для гаремных, всю ли работу могут выполнять рабы, или до какой-то их не допустят. А главное — ведь до того, как в этом доме появилось девять молодых кайнов, со всеми этими заботами справлялась Нииша. Тогда разница между рабом и слугой только в том, получает он за свой труд деньги или крышу и стол?
Акайо стоял в комнате, и пробовал на вкус слово “своей”. Насколько считалось, что комната ему принадлежит? И как это вообще можно было определить? Вероятно, если он что-нибудь здесь повредит, ошейник остановит его, а Нииша отчитает и придумает неприятную работу.
Когда-то давно, в детстве, у него были татами, бамбуковый меч и личная пиала. Если бы он сломал что-нибудь из них, то был бы наказан отцом.
В армии он получил военную форму и меч, и тоже должен был содержать их в порядке...
Мысль сформулировалась, легла в свиток. Он старался мысленно писать на имперском, но вертлявые иероглифы постоянно норовили распасться на эндаалорские буквы. Будто такие кощунственные идеи просто нельзя, невозможно было записать на языке его страны.
“Раб — человек, находящийся на правах ребенка в семье или солдата в армии”.
Начала болеть голова, Акайо сел на ковер, изо всех сил сжимая виски. Мысленный свиток вырвался из-под контроля и теперь заполнялся сам, помимо его воли.
“Раб — человек, находящийся на правах ребенка. Или женщины. Или солдата. Или младшего товарища”.
Хозяин покупает раба. Покупает право контролировать его действия, право на его тело, его жизнь. Но Нииша сказала, что ошейник сам вызвал бы тех, кто мог бы помочь рабу, попавшему в беду. Конечно, ведь здесь не убивают. Здесь смерть — самое страшное, что может случиться, и считается, что никто и никогда ее не заслуживает.
Даже рабы. Даже враги.
В памяти всплывали сцены — провинившийся солдат, которого приговорили к самоубийству. Вор, над которым заносят меч. Гадалка.
В империи снисхождение, излишнее милосердие считалось проявлением слабости. Для Эндаалора оно было силой.
В разум вползала, будто ядовитая змея, заключительная, самая ужасная мысль. Акайо откуда-то знал, что если позволит себе подумать ее, то граница между правдой и ложью размоется окончательно, перестроится. Эндаалор победит, после достаточно будет лишь научить бывшего имперца пользоваться всеми местными машинами, чтобы сказать, что он полностью влился в здешнюю жизнь. И Акайо с глупым, совершенно бессмысленным упорством отгонял эту последнюю мысль, представлявшуюся ему смертельным ударом меча. Сражался пока мог, но все же, уже засыпая, проиграл.
Он подумал: “Чем тогда эндаалорское рабство отличается от нашей жизни?”
***
Он проснулся ночью от того, что кто-то подошел к его двери. Когда неожиданный посетитель постучал в дверной косяк, выдавая этим, что войти хочет кайн, еще не привыкший к тому, что двери и стены сделаны не из бумаги, Акайо уже стоял на ногах.
— Входите, — негромко пригласил он.
Морщась, вошел Джиро. Акайо понял, что обратился к нему на эндаалорском. Если бы это случилось позавчера или даже вчера, он ужаснулся бы тому, что начал говорить на этом языке как на родном. Сейчас ему было лишь немного неловко, словно кто-то застал его в момент неудачного выпада в тренировочном бою.
— Генерал, мы ждем ваших приказаний.
