Акайо промолчал, не зная, что ответить. Нииша, рассмеявшись, посоветовала:
— Если не знаешь, что сказать, пожимай плечами. Вот так, — она странно двинула плечами вверх-вниз. — Тебе рубашка-то как, не жмет?
Рубашка, верхняя одежда на пуговицах, была такой же тонкой и облегающей, как и прошлая, но уже не мешала. Акайо неловко повторил движение плечами — оно вроде бы было к месту. Нииша зафыркала, сдерживая смех.
— Да уж, с этим тебе надо будет еще поработать! Ладно, Акаайо, садись поешь и иди-ка ты в сад. Там у дверей газонокосилка стоит, надо траву всю срезать. На ручке инструкция в картинках, не разберешься — придешь ко мне. Только цветы не скоси!
Он так и сделал — сжевал полную тарелку удивительно приятных на вкус, хоть и незнакомых ему овощей, помыл за собой посуду, нашел в саду газонокосилку. Быстро понял, что инструкция все же была рассчитана на эндаалорцев, а не на кайнов, и постарался самостоятельно разобраться, что еще нужно сделать, чтобы машинка на длинной ручке заработала. Например, что кнопка на ручке должна быть переключена на “вкл”. Таким же опытным путем Акайо выяснил, что косилка не включается, если лежит на земле, но, к сожалению, включается в перевернутом виде.
Отшатнувшись от начавших вращаться перед лицом ножей и выронив машину, он еще с минуту сидел над ней, рассматривая. Ножи были острыми. Очень острыми. Должно быть, по мнению создателя косилки, достать их оттуда было невозможно, но если бы Акайо все еще хотел умереть так же сильно, как раньше, его бы это не остановило. Он ясно видел — вот тут можно поддеть, взяться за лезвие, нажать, потянуть… Да, ладонь будет разрезана до кости, но какое до этого дело тому, кто собирается себя убить?
Значит, Нииша была уверена, что он не хочет умереть. А остальные?
Они планировали побег, вспомнил Акайо. Как сбежать, а не как добраться до кухонных ножей. Хоть эти люди и считали себя верными сынами империи, они уже ими не были. Они уже мыслили иначе.
Косилка наконец заработала так, как нужно, он провел ей над землей, оставляя срезанную полосу. Приятно запахло травой, разлетелись брызги сока. Акайо поддернул чистые штаны, не желая их запачкать. Если бы на нем была традиционная одежда его родины, он бы мог просто подвязать штанины веревкой, открыв колени, но здесь это было невозможно. Он попытался закатать их так, как Лааши закатывал рукава рубашки, и, как ни странно, у него получилось. Через несколько шагов, правда, штанины развернулись обратно, но принцип был очевидно верный, оставалось подобрать нюансы. В конце концов, Акайо освоил оба новых дела — и закатывание одежды, и использование газонокосилки. От подобных мыслей накатывало странное отчаяние, ощущение, что он делает бесполезное. Что он слепец в темном храме, ищущий восточный колокол. Человек, который натыкается на колонны снова и снова, но продолжает бессмысленные поиски, не зная, что на востоке колоколов не бывает. На востоке у храма только дверь.
— Пожалуйста, хватит. Ты уже замечательно постриг тот газон.
Акайо, очнувшись, отключил косилку. Оглянулся.
На белой каменной площадке, скрытой за деревьями у стены дома, в плетеном кресле сидела Таари. Стол перед ней был завален бумагами и книгами, одну из которых она, похоже, только что захлопнула, раздраженная его присутствием.
Ему вдруг стало некуда деть руки. Он повернулся к Таари всем телом, нелепо держа перед собой косилку. Положил мешающую машину на траву рядом с собой. Поклонился. Он не знал, насколько глубокий поклон был бы правильным, и остановился лишь когда смог бы коснуться земли вытянутой рукой. Замер на несколько мгновений. Выпрямился.
Она смотрела на него немного удивленно и заинтересованно. Кивнула на стоящее напротив нее кресло.
— Присядь.
Акайо повиновался. С тех пор, как он обернулся и увидел ее, в его голове появилась первая мысль.
“Почему я поклонился?”
В самом деле, почему? Он не обязан был это делать, в Эндаалоре вообще не принято было кланяться. Но почему-то Акайо это показалось правильным, даже единственно возможным — ведь он увидел Таари, когда она этого не хотела, он помешал ей. Ему не хватило бы слов на пристойное извинение в стихах, поэтому он извинился так.
— Почему ты мне поклонился?
Он почувствовал, что краснеет.
— Тростник, увидевший красоту бури, склоняется перед ней.
Она тихо засмеялась.
— Разве я — буря?
— Одно и то же облако проливается снегом, дождем, градом и молнией.
Таари оперлась локтями на стол, прямо на бумаги, наклонилась, подавшись ближе к нему. На ее бледных щеках играл легкий румянец.
— Вот как? А чем бы ты хотел чтобы пролилось это облако?
— Дождь, падающий на сухую землю, напоит ее. Тот же дождь, пролившийся над бушующим морем, утопит корабль.
— То есть, все зависит от ситуации, — кивнула она. — Ты прав. Осталось только выяснить, корабль ты или сухая земля.
