— Не обещаю, что моя история будет смешней или глупей историй Юки и Наоки, но она хотя бы не такая мрачная, как у Кеншина — извини, Кеншин, но правда же кромешная жуть. Я обычный парень из обычной деревни, она у самого побережья, так что мы туда точно не попадем. Детство было как у всех: ловил раков, плавать научился едва ли не раньше, чем ходить. Короче, обычный мальчишка. Невесту мне сговорили из нашей же деревни, еще когда мы с ней по пляжу вдвоем ползали, все время вместе болтались, пока можно было. Весь берег облазили, радовались очень, что точно знаем свое будущее и оно у нас так замечательно складывается. Когда она стала считаться взрослой, наше счастье, понятно, кончилось, но я все равно к ней вечно прибегал. Даже готовить ради такого дела научился, чтобы помогать и поскорей вытаскивать ее играть. А потом мой дорогой папочка решил, что очень уж я своевольный. И сдал меня в храм. Понятно, что не насовсем, нашу помолвку никто не расторгал, но «пока не поумнею». Конечно, нам с Аой это совершенно не понравилось. Я даже думал попросту сбежать вдвоем, но она меня убедила, что послушничество — это не навсегда, а пару-тройку лет можно и потерпеть. Вот уж не знаю, то ли она меня так плохо знала, то ли правда надеялась, что я смогу изобразить хорошего мальчика… Короче, в храм я попал в тринадцать, и затянулось мое послушничество аж на пять лет. Наверное, оно бы и сейчас длилось, но отчаявшиеся старшие монахи отправили меня в паломничество. Думали, дорога и тяготы пути выбьют из меня дурь, раз уж молитвы не смогли. Сомневаюсь, что из этого что-нибудь вышло бы, но толком проверить не успел. Я поспорил с другом, не послушником, а просто парнем из города, где стоял монастырь и куда я уматывал чуть ли не каждый вечер, что проберусь к врагам и приволоку ему трофей. Своей честью поклялся, не чем-то там! Ну и как только паломничество привело меня поближе к границе, ломанулся туда. А дальше все примерно как у Юки, только я был сам, без охраны. Надеюсь, того парня, который чуть меня не сбил, я все-таки не убил… Еще и сам, убегая, свалился с обрыва. Очнулся в больнице, передрался с тамошними парнями. Учиться не хотел, хотел домой. До меня только тогда дошло, как я влип, и что в отличии от послушничества, эндаалорский плен — это насовсем.
Замолчал, катая между ладоней чашку и криво улыбаясь. Глянул на Симото, ничем не выдающую своего удивления, подвел итог:
— В любом случае, в мою деревню мы не попадем. Да и поздно уже. Аой красавица и умница, она только из-за моей дурости в девушках застряла. Когда я пропал, ей наверняка сразу же нового жениха нашли. А от послушничества одна польза — я теперь молиться умею цветисто. Вот и молюсь, чтобы она за хорошего человека вышла и была счастлива.
Помолчали. Акайо наблюдал за Симото, та пила чай, не поднимая глаз. Вздохнула Таари:
— Нужно было сразу из вас вытащить эти ваши истории. Придется теперь добираться до побережья. И не пытайся спорить!
Рюу, уже открывший рот, послушался. Встал, тут же опустился на колени, коснулся лбом земли. Таари передернула плечами:
— Вставай. Идти к морю — это просто правильно, что бы ты там себе ни выдумал. — Обвела взглядом остальных, потребовала: — Если еще у кого-нибудь если такие тайны, ждать своей очереди не обязательно.
Они переглянулись, покачали головами. Акайо на всякий случай вспомнил собственную историю, спросил себе — нет ли повода куда-нибудь или к кому-нибудь спешить? Повода не было.
— Слава… предкам. Тогда давайте спать.
***
Их разбудил гул первого колокола, последовавший за ним перезвон только придал бодрости. Мимо сидящих у дороги путников потянулись живущие неподалеку люди — несли в храм цветы, сакэ и еду, меняя их на благословение предков. Нетерпеливо вскочившая Таари уже набрала миску оставшегося со вчерашнего ужина риса и теперь ждала остальных, желая поскорей попасть в возвышающийся на холме храм. Когда они собрались и привели себя в порядок, она разве что не вприпрыжку помчалась наверх, как иногда делали маленькие дети — те из них, кто находил в повторяющихся год за годом легендах и звуках колоколов дом.
На середине лестницы энтузиазм Таари поугас. Бесчисленные ступени призваны были помочь освободиться от мыслей о сиюминутном, вспомнить о предках, вознести им хвалу. Поэтому подниматься в храм в паланкине мог только император и самые высокородные придворные — считалось, что они каждый миг думают о благе Империи, и освобождаться им не от чего.
Таари же явно думала лишь о том, чтобы лестница наконец закончилась.
Акайо догнал ее, поддержал под локоть. Сказал тихо:
— Лестница — это молитва. Успокоение. Размеренность.
