Юки закивал, вжимая голову в плечи и пытаясь натянуть воротник куртки едва не на уши. Если бы у него была шляпа, наверняка опустил бы ее на самый нос… И привлек бы внимание куда сильнее, чем просто смутно знакомое лицо в толпе.
— Кто-то может тебя узнать?
Он кивнул опять, чуть повернул голову, тут же усилием воли отвернулся, но любопытство снова потянуло его, точно кошку за хвост. Акайо положил руку ему на плечо, заставляя отвлечься.
— Иди за паланкин.
Юки схватил его за запястье, Акайо, догадавшись о несказанных словах, пошел следом.
Таари смотрела на них с любопытством, но молчала, как положено имперской женщине. Она знала, что и так получит все ответы.
— Там моя жена, — признался Юки, переводя дыхание. — То есть, бывшая жена, и отец, и, может, еще кто-то. Там целый караван с нашими гербами!
Таари свистяще выдохнула сквозь зубы, несущий паланкин Джиро по-военному коротко спросил:
— Слева?
И, едва увидев кивок, свернул вправо, на узкую улочку, вместо камней прикрытую бамбуковыми щитами. Прибавили шаг, Рюу схватил за рукав все-таки пытающегося оглянуться Юки. Спросил вдруг:
— Ты ее любишь?
— Нет, — помотал головой тот. — Я же говорил вчера, мы едва друг друга знали. Она вроде бы хорошая была…
— Ну конечно, — захихикала Тэкэра. — Что еще можно сказать о приличной имперской девушке. Ты от нее хоть слово, кроме ритуального «да» услышал?
— Еще «ясного утра» и «ясных снов», — не обидевшись, уточнил Юки. Шикнула на обоих Таари, поджал губы Джиро, на лице которого читалось все, что он думает о неправильных имперских девушках.
Впрочем, здесь их некому было подслушивать. Они свернули в Веселый квартал.
Акайо был в таких не раз — в притонах прятались преступники всех мастей. Да и сами девушки нарушали законы намного чаще, чем стоило бы. Несчетное множество гадалок, воров и беглых невест было поймано именно в этих пестрых замызганных домиках с неизменными алыми фонариками по углам. Хотя некоторые здешние девушки все-таки пытались изображать гейш — как умели. Их треньканье и выбеленые лица чаще вызывали омерзение, чем радость, но все же иногда попадались и исключения.
Например, в столице. Там Веселый квартал был всего лишь окраиной Цветочного, а вместе они превращались в небольшой город, похожий на дворцовые павильоны, окутанный легким облаком музыки и духов. Со всех сторон его окружала вода, где река, а где прорытый ров, на другом берегу стояли казармы. Единственное место, где ночная вахта была не наказанием, а способом похвалить за примерную службу, и юный старательный солдат много раз наслаждался льющейся с той стороны музыкой…
Акайо оглянулся, поняв, что тихая мелодия звучит уже не в его памяти, а на самом деле. Замер, не доверяя своим глазам.
Конечно, он не думал, что увидит на грязной улице Веселого квартала гейшу из столицы, но бродяжка, прекрасно играющая на мандолине, была еще более неожиданным зрелищем. Кудрявая, словно эндаалорка, девушка щипала струны, запрокинув голову так, что видно было, как вибрирует ее горло, хотя песню разобрать не получалось. Акайо шагнул ближе, лишь на миг опередив Тетсуи, встретился с ним взглядом. Понял, что мальчик думает не о том.
Бродяжке не надо было подавать денег. Ее нужно было спасать — если она в самом деле бездомная женщина без мужа и отца, неведомо где добывшая старый, но все еще дорогой инструмент. Прошло не так много времени с тех пор, когда кадет Акайо ловил таких, отправлял в тюрьму, смотрел на казни.
Впрочем, последнее случалось редко. Чаще беглянок водворяли в их род.
Сейчас, вспоминая их глаза, Акайо думал, что большинство из них предпочло бы смерть.
— Вишня давно отцвела и опала, лепестки цветов умчала река. Возвещает ветер осени начало, над горой клубятся облака…
Слабый хрипловатый голос выводил незнакомые слова, они ложились на привычную музыку так, словно всегда звучали с ней. Несомненно шелковые, но посеревшие и застиранные одежды лежали на теплом дереве высокого крыльца, словно крылья погибшей бабочки, не давая прочесть по ним, какой она была, когда летала. Только зонт, прикрывавший женщину от солнца, сохранил свой яркий рисунок — вишня и облако падающих лепестков, как в песне.
Это было красиво, но Акайо уже заметил в арке улицы отряд кадетов — городскую стражу, которой не было дела до таких деталей. Шагнул к музыкантше. Уверен был — она заметила, но даже не шевельнулась. Вероятно, допеть ей было важней, чем выжить.
Вблизи было видно, что прекрасное лицо изрезано мелкими морщинами, как пересохшая земля, но черные глаза под тонкими веками светились восхитительной силой — не звездами, но миражными огнями, отражениями свечей в быстрых ручьях Цветочного квартала. Акайо замешкался, не в силах разрушить гармонию образа и льющихся из-под пальцев бродяжки звуков.
Вспомнил, каким был прежде, когда долг заменял все прочие чувства. Перехватил порхающую над грифом тонкую руку. Сказал, глядя в спокойное лицо:
— Вас схватят, едва пройдут улицу.
— Я бы успела допеть, — обезоруживающе улыбнулась музыкантша. — А теперь мне в самом деле придется бежать.
