Лицо Стейнейра ожесточилось. Ему никто не требовался, чтобы вспомнить о том, какие санкции Книга Шуляра накладывала на тех, кто был осуждён за эти преступления, а тем более на одного из архиепископов самой Матери-Церкви.
— Письмо архиепископа не слишком длинное, Ваше Высокопреосвященство, — сказал Адимсин. — Ему было отказано в доступе к бумаге и чернилам в целях переписки, и ему пришлось импровизировать, чтобы добыть даже этот единственный лист. Я не уверен, как ему удалось передать наружу конкретно эту записку, учитывая строгость его заключения Инквизицией. Я считаю, что его молчание об этом имеет целью защиту того, кому он доверял. Но то, о чём она говорит, очень многое объясняет.
— И что оно объясняет? — спокойно спросил Стейнейр.
— Он начинает с того, что информирует отца Пейтира и меня о причинах его ареста и вынесенного ему приговора. Он просит нас простить его — и молиться за его душу — несмотря на его многочисленные ошибки. Также он специально попросил меня передать это письмо вам, чтобы вы могли использовали его так, как сочтёте нужным, и он извиняется за то, что он не смог защитить и воспитать души своего архиепископства так, как Бог требует от Своих священников. И, — Адимсин посмотрел в глаза Стейнейра, — он берёт на себя смелость дать нам последнее указание в качестве нашего архиепископа.
— И что это за указание?
— Он не приказывает нам, потому что, как он говорит, он больше не чувствует, что у него есть такое право, но он истово умоляет нас остаться здесь, в Черис. Он говорит, что опасается, что, если мы вернёмся в Зион или в Храмовые Земли, мы тоже будем вынуждены держать ответ перед Инквизицией. Он принимает свою собственную судьбу, но, будучи нашим священническим начальником, он предписывает нам сохранить нашу жизнь вместо несправедливого наказания и судебного убийства, оставаясь вне досягаемости Инквизиции. И он просит нас сделать всё, что в наших силах, чтобы искупить его неудачу — и нашу — как духовных пастухов Черис.
Стейнейр откинулся на спинку кресла, его глаза стали задумчивыми. Он никогда не ожидал такого письма от Эрайка Динниса. Тем не менее он не сомневался, что оно было подлинным, и он подумал, что за духовное паломничество Диннис пережил в руках Инквизиции, чтобы написать это. В любом человеке есть добро.
Стейнейр верил в это так же твёрдо, как он верил, что солнце будет восходить утром. Но в некоторых людях это добро было более глубоко скрыто, более глубоко погребено, чем в других, и он думал, что добро в Эрайке Диннисе было безвозвратно погребено под горой безответственного взяточничества и многолетнего участия во внутренней коррупции Храма.
«Но я ошибался», — подумал он. — «Перст Божий может коснуться кого угодно, где угодно, самым маловероятным способом. Я всегда верил в это. И вот в конце жизни Эрайка Динниса, Бог совершенно точно прикоснулся к нему».
Архиепископ прикрыл глаза, и вознёс короткую, пылкую благодарственную молитву за то, что, хоть и в самом конце, Диннис нашёл свой, отчётливо видимый, путь к Богу, несмотря на развращающие линзы, через которые его учили искать Его. Затем Стейнейр выпрямился и посмотрел на своих посетителей.
Теперь он понял, что за необычную хрупкость он ощутил в Адимсине. Подобно Диннису — и в отличие от Уилсинна — Адимсин был человеком, чья вера отошла на второе место после его светских обязанностей… и возможностей. В судьбе и письме Динниса он увидел отражение самого себя, и, должно быть, это был устрашающий намёк. Тем не менее, в отличие от Динниса, у него была возможность извлечь выгоду из опыта в этом мире, а не только в следующем. Он мог выбрать, какие решения он примет в жизни, которая ещё осталась ему, и Стейнейру было очевидно, что он нашёл это настолько же пугающим, насколько и волнующим, а так же, как причиной устыдиться, так и шансом на своего рода исправление.
Однако для молодого Уилсинна это, должно быть, было совсем другое потрясение. Стейнейр лучше многих знал, что Уилсинн испытывал мало иллюзий по поводу того, как часто действия Церкви предавали дух её собственного Священного Писания. Но размах коррупции и внушающие ужас действия, на которые была готова пойти «Группа Четырёх», должны были ударить по нему, как кувалда. И в отличие от Динниса и Адимсина, Пейтир Уилсинн никогда не забывал, что он был священником Божьим, и никогда не позволял коррупции, которая окружала его, отвлекать его от своих духовных обязанностей.
И вот теперь, один из самых безупречных слуг Матери-Церкви, которых когда-либо знал Стейнейр, обнаружил что падший архиепископ, чьё разложение всегда должно было быть совершенно очевидно для Уилсинна, указывал ему повернуться спиной к Матери-Церкви. Отказаться от её власти, отвергнуть её законные требования. Священнику Инквизиции было приказано бросить вызов самому Великому Инквизитору одной из жертв самой Инквизиции.
— Господи, помилуй Своего истинного слугу Эрайка, — пробормотал Стейнейр, касаясь сначала своего сердца, а затем губ.
— Аминь, — эхом повторили Адимсин и Уилсинн.
