Нарман последний раз незаметно сжал руку своей жены, затем отпустил её и шагнул вперёд к ожидающей подушке. Расположение этой подушки было показателем того, насколько много всего изменилось. Она не была расположена прямо перед троном Кайлеба. Вместо этого она была помещена между двумя престолами, и когда он опустился на неё на колени, архиепископ Мейкел протянул ему копию Священного Писания в оправе из золота и драгоценных камней.
Князь поцеловал обложку книги, а затем, положив на неё правую руку, посмотрел в глаза Кайлебу и Шарлиен.
— Я, Нарман Хэнбил Грейм Бейтц, клянусь в верности и преданности императору Кайлебу и императрице Шарлиен, — сказал он, говоря ясно и отчётливо, — чтобы быть их истинным человеком, сердцем, волей, телом, и мечом. Сделать всё мной возможное, чтобы выполнить свои обязательства и обязанности перед ними, перед их Коронами и перед их Домом, всеми способами, какие Бог даст мне возможность и остроумие так поступать. Клянусь присягой сей без умственных или моральных оговорок, и вверяю себя суду Императора и Императрицы и Самого Бога за ту верность, с которой чту и исполняю обязательства, которые принимаю сейчас перед Богом и присутствующими.
Последовало мгновение тишины. Затем Кайлеб положил свою руку на руку Нармана на Писании, а Шарлиен положила свою на руку Кайлеба.
— И мы, Кайлеб Жан Хааральд Брайан Армак и Шарлиен Адель Элана Армак, принимаем твою клятву, — уверенно ответил Кайлеб. — Мы обеспечим защиту от всех врагов, лояльность за преданность, справедливость за справедливость, верность за верность, и наказание за нарушение клятвы. Пусть Бог судит нас и дела наши, как Он судит тебя и дела твои.
В течение бесконечного момента, все трое смотрели в глаза друг другу посреди глубокой тишины. А потом, наконец, Кайлеб криво усмехнулся.
— А теперь, милорд, вам, наверное, стоит встать. Я думаю, что у нас с вами — и Её Светлостью — есть достаточно многое, что нам нужно обсудить.
Глядя из окна роскошных апартаментов, отведённых его семье, на облака, раскинувшиеся на западе над Горами Стивина, подсвеченные малиновыми и золотыми отблесками заката, князь Нарман подумал, что это не тот день, который он когда-то хотел провести в Теллесберге. С одной стороны, это было большим облегчением. Он вышел из конфликта всё ещё с короной на голове, даже если её власть была довольно сильно ослаблена, и с близкими родственными отношениями с теми, кто обещал стать одной из самых — если не самой — могущественной династий в истории Сэйфхолда. С другой стороны, существовала, как минимум, вероятность того, что династия, о которой шла речь, и с которой теперь неразрывно была связана судьба его самого и его семьи, могла оказаться уничтоженной мстительной Церковью. И, признался он себе, была ещё мелочь о том, кто и кому, как он ожидал, будет клясться в верности.
— Думаю, они мне, пожалуй, нравятся, — произнёс голос позади него, и он отвернулся от окна к Оливии.
— Я полагаю, ты имеешь в виду наших новых суверенных лорда и леди? — спросил он, с немного кривоватой улыбкой, и она фыркнула.
— Вообще-то, я имела в виду второго и третьего помощника повара! — сказала она, и он рассмеялся.
— Я никогда не испытывал неприязни к Кайлебу или его отцу, моя дорогая. Они были противниками, и я признаюсь — но только тебе — что я находил их настойчивость в противостоянии всему, что Гектор или я пытались устроить, скорее утомляющей, чем поводом для беспокойства. Но для меня это никогда не было личным, в отличие от Гектора. Хотя, чтобы быть абсолютно справедливым, — его улыбка слегка поблекла, — учитывая моё участие в усилиях по устранению их обоих, я удивлён, что Кайлеб, похоже, лелеет так мало враждебности.
— Я не думаю, что кто-то из них «лелеет» особую враждебность, — сказала она серьёзно.
Одна из бровей Нармана поднялась, но он лишь ждал, пока она завершит свою мысль. Оливия Бейтц была очень умной женщиной. Более того, она была единственным человеком во всём мире, которому Нарман доверял без каких-либо оговорок. Как и в случае Кайлеба и Шарлиен, их брак был политическим, но с годами он вышел далеко за эти рамки, и Нарману часто хотелось, чтобы можно было назначить Оливию в его официальный Королевский Совет. К сожалению, об этом не могло быть и речи, но это не мешало ему очень внимательно слушать её в тех нечастых случаях, когда она высказывала своё мнение.
«А ведь теперь», — подумал он, — «когда у нас есть Императрица, которая, к тому же, королева в своём собственном праве, назначение женщины в совет всего-навсего князя, вероятно, стало намного более возможным, так?»
— Я не говорю, что кто-то из них уже точно тебя любит, дорогой, — продолжила она, с намёком на улыбку, и протянув руку, коснулась его щеки.— Я уверена, что как только они узнают все превосходные качества, скрывающиеся под твоей застенчивой и скромной внешностью, они полюбят тебя, ну а пока суд да дело, существуют такие мелкие проблемы, как покушения на убийства и войны.
