— Покушения на убийство? — Нарман сделал всё возможное, чтобы выглядеть совершенно невинным… но особо в этом не преуспел.
— О, да не притворяйся глупым, Нарман! — раздражённо фыркнула Оливия. — Несмотря на все твои усилия, направленные на то, чтобы «защитить меня» от отвратительных реалий, я слышала все слухи о попытке покушения на Кайлеба, ты же знаешь. И хотя я люблю тебя как моего мужа и отца моих детей, я никогда не питала никаких иллюзий относительно серьёзности, с которой ты играл в «великую игру», как я думаю, ты её называл.
На этот раз глаза Нармана распахнулись от настоящего удивления. Оливия редко выражалась настолько прямолинейно. И, по крайней мере, в одном она была права. Он действительно пытался оградить её от зачастую тошнотворных и неприятных решений, которые он вынужден был принимать, как игрок в эту игру.
«Давай будем честны друг с другом, Нарман», — сказал он сам себе. — «Да, ты был «вынужден» принимать некоторые из этих решений, но настоящая причина, по которой ты играл в эту игру, заключалась в том, что тебе это очень нравилось. К сожалению, ты не смог выиграть её… хотя, полагаю, я также мог бы возразить, что я ещё не совсем проиграл».
Какие-то из его мыслей, должно быть, отразилось на его лице, потому что его жена покачала головой.
— Я не жалуюсь, Нарман. Бывали случаи, когда у меня возникал соблазн пожаловаться, это правда. На самом деле, было больше, чем несколько раз, когда я хотела сильно дать тебе ногой под зад. В целом, всё-таки, я смогла сказать себе — честно, я думаю, — что большинство из того, что ты сделал, включая то, что вызывало у меня наибольшую озабоченность состоянием твоей души, произошло в результате ситуаций, с которыми ты столкнулся. Конфликт между Изумрудом и Черис, например, был, вероятно, неизбежен, вне зависимости от твоих желаний, просто из-за географического положения.
— Но, — продолжила она очень серьёзно, глядя ему в глаза, чтобы он мог видеть правду в её, — я бы солгала, если бы сказала, что не испытала облегчения от того, как это, наконец, разрешилось. Я знаю, Нарман, что наши родители никогда не ожидали этого, но я действительно люблю тебя, ты знаешь. И я люблю наших детей. Осознание того, что Кайлеб не будет охотиться за твоей головой, или видеть в мальчиках угрозу, с которой нужно… разобраться, сняло огромный груз с моего ума и сердца.
Нарман поднял левую руку, накрывая ладонью руку, по-прежнему касавшуюся его щеки. Его правая рука легла ей на затылок и повлекла её вперёд, в то время как он наклонился навстречу ей, пока их лбы не соприкоснулись. Не часто она выражала свои чувства к нему так ясно, и он на мгновение закрыл глаза, наслаждаясь этим.
— Это ещё не конец, ты же знаешь, — сказал он ей затем, и его голос был едва слышен. — Кайлеб был прав, когда сказал Тревису, что это только начало. Выступая на стороне Кайлеба, я выступил против Храма, а Клинтан гораздо более мстительный враг, чем Кайлеб когда-либо мог быть. Не говоря уже о том, что Церковь контролирует ресурсы, богатство и рабочую силу многократно превосходящие таковые у Кайлеба, даже если к его новой «империи» добавился Чизхольм.
— Клинтан — узколобая, прелюбодействующая, эгоистичная, прожорливая, лакающая вино, ханжеская свинья с заблуждениями в отношении божественности и лицемерным чувством фанатизма, — категорично сказала Оливия, с таким ядом в голосе, которого Нарман никогда раньше от неё не слышал.
Он с удивлением моргнул, услышав его сейчас, и откинулся достаточно далеко, чтобы снова заглянуть ей в глаза. Она посмотрела на него в ответ, не моргая, и он увидел огонь, горящий в её глазах. Огонь, которого он никогда не подозревал… что было оплошностью, за которую он с трудом мог бы простить себя.
— Я не совсем слепая, знаешь ли, дорогой, — сказала она ему язвительно. — Но в данный момент я считаю, что кто-то навроде Клинтана может столкнуться со значительными трудностями противостоя лишь Кайлебу и Шарлиен. С добавлением тебя в этот расклад, у этой свиньи в Зионе такие же шансы на победу, как у меня, если я попытаюсь бороться на руках с кайлебовским капитаном Атравесом.
Вопреки себе, Нарман улыбнулся. Она мгновение смотрела на него, а затем рассмеялась и наклонилась вперёд, прижимаясь щекой к его груди.
— Я знаю, что ты никогда не думал про себя как о образце лихого князя-воина, любовь моя, — сказала она. — Ну, и я тоже. Но я всегда думала о тебе как о ком-то более ответственном, чем этот образ… как о ком-то, кто смотрит на своё будущее и свои обязанности без дрожи и самообмана. И хотя я никогда не хотела бы, чтобы ты задирал нос по этому поводу, ты ещё и один из самых умных мужчин, которых я знаю.
— Если я такой умный, тогда почему всё кончилось тем, что я поклялся в верности Кайлебу, а не наоборот? — спросил он полушутливым тоном.
