— А потом, Черис каким-то образом выжила. Не просто выжила, но и разгромила флоты, посланные против неё… в том числе и наш собственный. И пока я продолжала размышлять, что же мне делать, как Чизхольм и всё, что мне дорого, могут найти способ выжить, Кайлеб сделал мне предложение.
Она покачала головой, глубоко вдыхая тропический воздух. Для её северных пристрастий, в Черис часто бывало невыносимо жарко, а свет солнца нужно было испытать на себе, чтобы не относиться к нему легкомысленно. Она была рада, что целители посоветовали ей быть осторожной, и не подвергать себя опасности; несколько членов её свиты, включая Мейру Люкис, были менее осторожны, и в результате получили мучительные солнечные ожоги.
Но эти вещи были такой частью экзотической красоты, которой королевство Кайлеба очаровало её, как и свежие фрукты круглый год, кокосы, вкусная и разнообразная кухня и впечатляющие леса, ползущие по склонам черисийских гор подобно тропическому зелёному меху. Всё это так отличалось от всего, среди чего она выросла, словно было в волшебной сказочной стране, и всё же между черисийцами и её собственными чизхольмцами было так много общего. Различия, конечно, тоже были. Их, возможно, было даже больше, чем сходства. Но если различия были более многочисленными, то сходство было гораздо более важным, потому что под кожей, где жили их сердца и души, они были очень похожи.
— Ваше Величество, герцог не одобряет этого, — очень тихо произнёс Сихемпер, когда молчание Шарлиен затянулось, а она глубоко и печально вздохнула.
— Нет, не одобряет, — призналась она.
Халбрукская Лощина предельно ясно выразил своё неприятие — и негодование — её брака с Кайлебом. Конечно, не публично. Даже дядя королевы — или императрицы — должен был остерегаться публично оспаривать её политику, и как бы он её ни осуждал, он, по целому ряду причин, никогда не позволил бы себе продемонстрировать открытое несогласие. Но Шарлиен знала. Как и большинство её советников, и, хотя он, возможно, не высказывал открытого несогласия, его позиция абсолютно ясно давала понять, что его искренние симпатии лежат на стороне Храмовых Лоялистов, а не Церкви Черис. К несчастью, это становилось очевидным почти для всех.
«Включая Кайлеба», — грустно подумала она. Её муж никогда открыто не упоминал о чувствах её дяди, но то, что он не упоминал о них, говорило о многом такому проницательному человеку, как Шарлиен.
— И не только он один, — сказал Сихемпер, наконец-то позволив самому себе озвучить хотя бы часть того, что его беспокоило. — Я не лорд, Ваше Величество, и вряд ли им буду. Бог знает, я и офицером никогда не хотел быть! Но я охраняю вас с тех пор, как вы были маленькой девочкой, и, возможно, я узнал кое-что по пути, хотел я этого или нет. И в Чизхольме есть люди, которым нисколько не нравится ни этот брак, ни эта новая «Империя». Им всё это не понравится, в какую бы стороны они не пошли.
— Я знаю, что есть. — Она сложила руки под грудью и повернулась к нему. — Думаю, их больше среди знати, чем среди простых людей.
— При всём моём уважении, Ваше Величество, как раз знать беспокоит меня больше всего, — откровенно сказал Сихемпер.
— И, я полагаю, это правильно. Видит Бог, мы гораздо чаще видим интригующих дворян, чем какой-либо стихийный народный бунт. По крайней мере, против Короны. Но даже если чизхольмцы не такие «наглые», как черисийцы — пока! — они гораздо меньше стесняются выражать свои чувства, чем подданные многих других королевств. Эту мысль дядя Биртрим сам помог донести до дворян, чтобы они держали её в уме.
Сихемпер медленно кивнул, хотя выражение его лица всё ещё было обеспокоенным. Она была права. Простой народ Чизхольма тепло отнёсся к своей «девочке-королеве», когда умер её отец. Тот факт, что королева-мать Элана пользовалась огромной популярностью, конечно, не повредил, но по-настоящему покорила их та бестрепетная храбрость, которую они ощутили в «простой худенькой девочке», на которую так неожиданно и внезапно снизошла корона. И эта магия никуда не исчезла. Даже сейчас, когда он знал, что многие из них лелеяли сомнения по поводу её открытого противостояния Церкви, этот глубокий резервуар любви был рядом с ней.
«Но даже у океана есть дно», — сказал он самому себе, стараясь чтобы ощущаемое им беспокойство не отразилось на его лице.
— Я просто… не рад тому, что так долго не был дома, Ваше Величество, — сказал он.
— Что? Не боишься фанатичных черисийских убийц, преданных Церкви? — поддразнила она.
— Если говорить об этом, то у меня меньше забот на этот счёт, чем было до нашего приезда, и это не ложь. — Он покачал головой, печально улыбаясь. — Признаюсь, Ваше Величество, я не знаю, как вы это делаете, но черисийцы тоже едят из ваших рук!
