Его губы скривились от этой мысли, особенно учитывая тот факт, что, как он знал, любой из его коллег сказал бы ему тоже самое, хотя, вероятно, и в несколько более едкой форме, чем только что сделал он. Тем не менее, зарождающаяся улыбка угасла, так как, с момента смерти его жены, никто не ждал его дома. Ясбет была его постоянным спутником, коллегой, сотрудником, лучшим другом и женой более тридцати лет, и, если он собирался быть честным, её смерть была одной из основных причин, по которой он не пошёл домой, когда остальная часть Королевского Колледжа уже закрылась на ночь.
Он вздохнул и откинулся на спинку кресла, подняв проволочные очки на лоб и устало массируя переносицу. Новая система «арабских цифр»[5], представленная королевству Мерлином Атравесом, была невероятной находкой для черисийских торговых домов и мануфактур. В некотором смысле, «абак»[6] был ещё большей находкой, но Маклин был практически уверен, что никто за пределами Королевского Колледжа ещё не начал понимать прочие перспективы, которые они делали возможными. В Священном Писании и «Свидетельствах» было даже несколько утверждений, которые впервые обрели для него смысл, с их намёками на математические операции, которые он никогда не мог сделать, используя старую, громоздкую систему исчисления. Возможности буквально ослепляли, хотя он подозревал, что только группа старых чудаков, таких как он и его коллеги по Колледжу, смогут оценить открывающиеся перспективы, которые он видел перед собой. По крайней мере, пока. Если только он не ошибался, это должно было радикально измениться.
«Просто способность вести точные записи и на самом деле понимать, что означают цифры, как они меняются с течением времени, полностью изменит то, как думают короли и императоры. На самом деле, я думаю даже Кайлеб и Железный Холм оценят преимущества для своих клерков и квартирмейстеров, а тем более Казны»!
«Ну, если это кто и будет, то Кайлеб». При всём его отсутствии интереса к фундаментальной науке, во многих отношениях он был сыном своего отца, что было почти пугающим, и он уже сделал свою постоянную приверженность Королевскому Колледжу совершенно ясной. На самом деле, он предложил перенести весь Колледж из его расположенной на набережной высокой, узкой, ветхой, шатающейся от ветра конторы и прилегающего к ней склада в роскошные новые покои в Теллесбергском Дворце.
«Честно говоря», — подумал Маклин, надувая щёки и опуская очки обратно на переносицу, — «предложение было соблазнительным». — Во всяком случае, это удержало бы его от того, чтобы каждое утро подниматься по всем этим ступеням. Но Королевский Колледж находился в одних и тех же зданиях с тех пор, как его основал дед Кайлеба. К этому моменту, Маклин и его коллеги знали каждую щель, и точно знали, куда засунута или спрятана каждая запись. Кроме этого, несмотря на покровительство Короны, и несмотря на само их название, Хааральд VI настоял, когда в первый раз сделал ему пожертвование, что он должен быть независимым от королевского правления. Что он не должен превратиться в простое дополнение или инструмент Дома Армаков, а, напротив, будет служить всему королевству.
Маклин не боялся, что Кайлеб хочет изменить это, но опасался, что такая близость к трону неизбежно приведёт к большей зависимости от него.
«И всё же, так ли это в действительности важно»? — спросил он себя. — «Сейчас происходит столько всего, есть так много вещей, которые вырвались на свободу за последние пару лет. Я сомневаюсь, что наберётся хоть полдюжины людей во всём королевстве, за пределами самого Колледжа, которые начинают подозревать, что всё это вот-вот вырвется на свободу. Или, благодарение Богу, скольким из этого мы обязаны сейджину Мерлину. Если бы кто-нибудь из этих идиотских «Храмовых Лоялистов» узнал о нём, они бы рвали и метали, без сомнения. Но когда происходит столько всего одновременно, я сомневаюсь, что у нас будет время, чтобы стать «подчинёнными» короне».
Он сухо рассмеялся от этой мысли и снова склонился над своим столом, нахмурившись и размышляя над формулой, над которой думал последние несколько часов. Осторожно постучав по зубам кончиком пера для письма, он опустил кончик пера и снова начал медленно писать.
Он так никогда и не идентифицировал звук, который вывел его из задумчивости примерно через час. Что бы это ни было, это было совсем не громко. — «Возможно», — решил он позже, — «это был звук разбивающегося стекла».
