А мы сегодня можем это объяснить? Что такое инаковость
Тейяр де Шарден говорит о «забастовке в ноосфере» как о реакции на бессмысленность: если бы не существовало никакой цели, к которой стремятся жизнь и эволюция, тогда вопрос, зачем это все, был бы оправдан. Рефлектирующий взгляд, возникший в ходе эволюции – «сознание, которое в какой-то темной Вселенной пробуждается к мышлению», – было бы тогда вправе сразу же эту эволюцию осудить: «…а это, опять-таки, означало бы бунт, на сей раз уже не только как искушение, но и как своего рода долг». Тейяр де Шарден, однако, видит указания на некую цель, которые позволяют продолжать бессмысленное для здравого человеческого ума дело сохранения человеческой цивилизации: «веяние, которое влечет к себе нас всех своим живым сродством с великолепным осуществлением какого-то чаемого нами единства».
Когда Тейяр де Шарден спрашивает себя, чтó придет в конце эволюции (который он предвидит), то по поводу пункта, касающегося полетов в космосе, он настроен скорее скептически: «Будем ли мы способны в этот час достигнуть других центров космической жизни <…>? – Или же мы, не покидая Земли, переместимся на какую-то новую поверхность онтологической дискретности <…> – Вероятнее всего, произойдет совершенно иное – о чем можно мыслить, только учитывая духовное воздействие Бога».
Утопия Федорова гораздо конкретнее, его видéние – это воскрешение всех умерших и завоевание космоса. Муза Истории любит рифмы: Федоров, который стоял у истоков мечты о космических полетах, был внебрачным сыном одного из князей Гагариных.
Теперь все оптимистические утопии кажутся безнадежно устаревшими. Да и само бытие-человеком окончательно испортило свою репутацию.
Смерть Другого делает из человека в неопределенном смысле человека в том смысле, что ему присуща человечность. После того как я это написала, мне пришло в голову: сегодня, когда бытие-человеком имеет такую плохую репутацию, как никогда прежде, это утверждение уже не столь достоверно, каким оно было сто или, скорее, двести лет назад, когда антропофобия мало-помалу начала замещать собой гуманизм, то есть антропофилию. Эта тенденция имела и имеет понятные основания. И тем не менее. Другого масштаба, кроме человечности, не существует. У человечности, которая уже провалилась на многих экзаменах и продолжает проваливаться, нет иного выбора, кроме как вновь и вновь пытаться эти экзамены выдержать.
Андрей Платонов (писатель, находившийся под сильным влиянием Федорова): «…великое немое горе вселенной, которое может понять, высказать и одолеть лишь человек, и в этом состоит его обязанность».
«…я живу со времени смерти Олега с катастрофой, которая продолжается, свойство которой – продолжаться до конца моей жизни. Эта война – еще одна катастрофа, которая теперь здесь и никогда не исчезнет, чем бы она ни закончилась», – написала я вчера в одном имейле.
Что связывает мой траур с этой войной? Катастрофа – то, что, по человеческим соображениям, невозможно и тем не менее оказывается возможным, поскольку она
Канетти: «Как если бы каждая отдельная смерть, кто бы ее ни претерпел, не была преступлением, которому люди должны всеми средствами препятствовать».
Левинас: «…следует подумать о том, что каждая смерть – всегда еще и убийство: каждая смерть есть убийство, она преждевременна, и существует ответственность выживших».
Я спрашиваю себя: действительно ли это одно из достижений эпохи Новейшего времени – что война рассматривается уже не как составная часть культуры, но как ее, культуры, обрушение. Верить в это – значит верить в духовный прогресс.
Смерть Другого взывает к нам. А что же мы? Существует ли этот духовный прогресс? Когда родился современный пацифизм? С какого времени эстетствующие изображения войны стали для многих более неприемлемыми? В литературе, кажется, инициатором (так сказать, «перводвигателем») пацифизма был Толстой. Изобразительное искусство пришло к этому раньше. Калло с его «Les Misères et les Malheurs de la guerre» безоговорочно осудил войну.