Царь Адмет прогневил богиню Артемиду; она посылает в его опочивальню змей, но не для того, чтобы он, как Эвридика, умер от змеиного укуса, а как предупреждение: он, дескать, вскоре умрет, если кто-то не проявит готовности умереть вместо него. Никто не хочет жертвовать собой, и его родители тоже нет – только Алкестида. Лишь с этого момента она попадает в фокус внимания. То, что следует дальше, – раздражающая пассивность царя Адмета. Жена умирает, его преследует чувство вины, однако не он отправляется за ней в нижний мир, а Геракл. Конечно, у Геракла больше шансов, чем у Орфея, не говоря уже о царе Адмете, который даже не играет на кифаре. В конце концов Алкестида возвращается из царства мертвых в мир смертных. Супружеская пара воссоединяется, все ликуют.
Слишком много подробностей. И в придачу еще хэппи-энд, в который никто не верит. И хотя многие оперы об Орфее, включая оперу Глюка, меняют первоначальный сюжет и во второй раз воскрешают Эвридику, к ним липнет наше знание о непоправимом несчастье. Счастье впечатляет меньше, чем несчастье, – может, потому, что оно, вопреки всему человеческому опыту, воспринимается как норма.
Может, поэтому Рильке лишает эту историю хэппи-энда и обрывает ее на смерти Алкестиды. Она лишь улыбается на прощание – и ее улыбка «светла, как вера или обещанье / вернуться взрослой из глубокой смерти…» Его Адмет, который пытается принудить своих родителей пожертвовать ради него их старой бесполезной жизнью, не вызывает никакого сострадания. Да и вообще, он странная фигура – апофеоз страха смерти и эгоизма; он почти буквально говорит те слова, которые Николай Федоров приписывает эгоистичному прогрессу: «Если старое говорит молодому: „Тебе подобает расти, а мне малиться“, то это пожелание доброе, тут говорит любовь отеческая; если же молодое говорит старому: „Мне подобает расти, а тебе убираться в могилу“, то это прогресс, и говорит тут не любовь, а ненависть…»
Джоан Дидион после смерти мужа перечитывает трагедию Еврипида «Алкеста», которую читала в шестнадцать или семнадцать лет. В ее памяти финал не был таким безоблачным. Как ей помнится, Алкестида возвращается изменившейся и онемевшей. Алкестида – будто бы – не хочет говорить, муж ее к этому принуждает, и все равно внутри себя она остается отчужденной. По поводу этого – ее собственного – варианта прочтения Дидион говорит, что он ставит новые вопросы: «Если бы мертвые в самом деле возвращались, с каким знанием они приходили бы к нам? Смогли бы мы поглядеть им в лицо – мы, позволившие им умереть? При ясном свете дня я знаю, что это не я позволила Джону умереть, что его жизнь и смерть были не в моей власти, – но верю ли я в это? Верит ли он?»
«Мы, позволившие им умереть»: такое ощущение испытывает, пожалуй, каждый переживающий траур человек – что он позволил своему умершему умереть. Каждый, пребывающий в трауре, – не только новый Орфей, но еще и новый Адмет.
Ксения Петербургская, которая после смерти мужа утверждает, что Ксения умерла, а она, мол, – муж Ксении, хочет выкупить его жизнь, заплатив за это собственной жизнью, как Алкестида. Ксения – Алкестида из Петербурга. Но ни Ксения не спасает своего мужа, ни в конечном счете Алкестида – своего: ведь какие бы героические деяния все они ни совершали, умирание в лучшем случае можно лишь немного отсрочить.
Можно ли подарить кому-то гипотетическое бессмертие? Одна лишь мысль, что после смерти я узнáю о своем бессмертии, но тебя нигде не найду, такова, что я не хочу продолжать думать на эту тему. Само собой, возможно ВСЁ, а значит, и это тоже. Вечность иронична?
Поймав себя на таких размышлениях, ты спрашиваешь себя, поглупела ли ты от горя или просто глупа.
25 ноября
Много лет назад я писала, что было бы желательно издать собрание заметок Канетти о смерти. В ближайшем по времени предварительном каталоге издательства «Ханзер» приводилась эта цитата из моей статьи, стояло слово «voilà» и сообщалось о скорой публикации такой книги (Über den Tod. «О смерти»). Десять лет спустя вышло более полное издание (Das Buch gegen den Tod. «Книга против смерти»).
Канетти, который в семь лет пережил смерть отца и потом снова и снова тяжело переживал смерть Другого – матери, братьев, возлюбленных, первой жены Везы и, наконец, второй жены, Геры Бушор, которая была младше его на двадцать восемь лет, – объявил смерть особого рода врагом: «Совершенно конкретная и серьезная цель, признанная мною цель моей жизни – достижение бессмертия для людей».
Смерть и траур обитают в соседних, но различных мирах.
Подобно тому как Канетти не желал смириться со смертью, я не желаю признавать, что траур должен быть преодолен. Преодолеть траур – это значит смириться со смертью.
Такие понятия, как «синдром затяжного траура», демонстрируют отсутствие уважения к масштабности и непостижимости события смерти. В первые месяцы моего траура я где-то прочитала, что в США среди врачей-психиатров бытует мнение, будто траур, который длится дольше двух недель, является патологией. Это звучит как неостроумная шутка.