Что значит «политическое мышление»? Некоторые думают, что они мыслят политически, если хорошенько отругали кого-то. Одна представительница научного сообщества намекает в передаче телевизионного канала ZDF, что европейцы – будто бы – обладают более утонченными чувствами, чем азиаты. Из отчета об этой передаче: «Так, [политолог Флоренс] Гауб во время передачи сказала: „Я думаю, мы не вправе забывать, что даже если русские выглядят по-европейски, они никакие не европейцы – в культурном смысле“». У русских, дескать, другое отношение к насилию и смерти. Она полагает: «Нет [у русских] этого либерального и постмодернистского подхода к жизни. Когда жизнь понимается как проект, разрабатываемый каждым – в индивидуальном порядке – для себя. Ведь для них жизнь может попросту очень рано закончиться смертью». Русские, дескать, иначе относятся к тому, что люди умирают, потому что «77 % территории России располагается в Азии, а не в Европе. Некоторые люди, как кажется, этого не знают».
Что ж. Тогда я в дальнейшем буду делить свой траур с африканцами и азиатами, которым охотно и быстро приписывают нехватку человеческих чувств. А европейцы – включая и русских, которые по своей культуре, конечно, европейцы, – пускай продолжают заниматься своим делом: уничтожением мира. Без меня.
Сказанное не означает, что европейцы ни к чему не пригодны.
Левинас, веривший в конец европоцентризма, в одной беседе сказал: «Несмотря на конец европоцентризма, дискредитированного столь многими ужасами, я верю в экстраординарность человеческого лица, нашедшую выражение в произведениях древнегреческой письменности и в наших письменных произведениях, обязанных ей всем. Благодаря этим произведениям мы стыдимся нашей истории».
В той же беседе он ставит под вопрос оправданность простой борьбы за выживание: «…то, что кажется самым естественным, оказывается самым проблематичным. Имею ли я право быть? Не занимаю ли я, поскольку пребываю в мире, место кого-то другого? Сомнительность наивного и естественного упорствования в своем бытии!» Можно ли предположить, что это начало будет иметь какое-то продолжение (даже если философия останется не-прикладной наукой)?
Одно дело – «старые белые» президенты сверхдержав с их неадекватными амбициями и атомными бомбами или уверенные в своей непогрешимости функционеры, которые говорят о кажущихся все более абстрактными европейских ценностях; и совсем другое – «старый белый мужчина», говорящий голосом Левинаса и выступающий от имени культуры, которая достигла такой зрелости, что готова умереть, чтобы уступить место Другому. А что же эти Другие? Неужели они просто примут как должное умирание и угасание этого удивительного тихого голоса и будут этому радоваться?
У нас впереди либо совместное будущее, либо – никакого. Чем больше совершенствуются технические средства, позволяющие уничтожить жизнь на нашей планете, тем яснее это становится.
Утопическая мечта: когда не будет больше никакого расизма, никакой мизогинии, никакой гомофобии, люди смогут без внутреннего напряжения читать любые произведения и поймут, насколько грандиозны они все, включая Хайдеггера (а те, кто предпочитает искусство кабаре, смогут наслаждаться шутками Лизы Экхарт). Кто, доверяя себе, полагает, что способен без посторонней помощи решать, где и что можно просто вывести за скобки как обусловленную временем чепуху, может начать уже сегодня.
Конечно, и Федоров тоже, как
Как у каждого действительного или потенциального основателя новой религии, идеи Федорова имеют авторитарный характер и претендуют на универсальность. Борьба против «небратского» состояния мира и за «восстановление родства» всех людей должна, как часто бывало, начинаться с подавления ложных учений.
Может, именно поэтому связанный с Федоровым «космизм» оказался вполне совместимым со сложным хозяйством советской идеологии. Ленин был забальзамирован, потому что его труп хотели сохранить до того времени, когда можно будет воскресить любое мертвое тело, – и произошло это не без влияния идей Федорова (десятилетия спустя люди пришли к мысли, что в надежде на медицинский прогресс можно договориться, чтобы тебя временно заморозили).
Федоровская мешанина идей приводит на память Достоевского; между прочим, Федоров начинал писать свой посмертно опубликованный главный труд именно как письмо Достоевскому. Маловероятно, чтобы Левинас знал Федорова, но Достоевский был для него важен, и он часто цитирует одно место из «Братьев Карамазовых»: «…всякий из нас пред всеми во всем виноват, а я более всех». Само собой, он знал о ксенофобии и антисемитизме Достоевского, но умел проводить различие между разными гранями писателя – как и в случае Хайдеггера, которого называет гением, но не питает ни малейших иллюзий на его счет.