Я измеряю траур, как измеряют беременность: неделями и месяцами, переходящими в годы. Отличие от беременности – в отсутствии какого-либо ожидания. Или смерть пребывающего в трауре соответствует разрешению от бремени?
Траур – это задача, которая не имеет решения. Постигни меня, говорит непостижимое. Я стараюсь – и прихожу к выводу, что единственным разрешением траура могло бы быть воскрешение умерших.
Федоровская философия воскрешения всех умерших – один из возможных последовательных ответов.
Канетти ведет свой поход против смерти, осознавая его безнадежность, и вступает в борьбу (тоже без надежды) с этой безнадежностью.
Левинас, не имеющий никаких утопических видений, разделяет с такими авторами, как Федоров и Канетти, отказ смириться со смертью.
26 ноября
Ролан Барт: «Смерть и скорбь: банальны, и ничего более».
Величие и достоинство человека заключаются среди прочего и в сохранении его права на банальные и смехотворные чувства, такие как любовь и траур.
27 ноября
С тех пор как сознание «в какой-то темной Вселенной» пробудилось к мышлению, небо становилось все более просторным и пустым.
То, что мы теперь переживаем траур под пустым небом, ничего не меняет в природе траура. Но, может быть, траур есть нечто такое, что противоречит этой пустоте. Религия – это мятеж против власти бессмысленности, это паскалевское достоинство «мыслящей тростинки».
Все, что поначалу освобождает, со временем становится угнетателем – вечное качание маятника. Поэтому человек колеблется между религией и атеизмом.
Забавное место в траурных заметках Ролана Барта: было правильно выступать против Церкви, когда она была связана с государством и властью, с колониализмом, принимала участие во всем этом, но, спрашивает он, остается ли она такой сегодня? Возможно, она теперь – «единственное место, где люди все еще немного думают о
Некоторые хотели бы иметь веру без Церкви. Другие – Церковь без веры. Как плохо, когда Церковь становится политически релевантной силой, мы видим на примере сегодняшней России. Как плохо, когда Церковь подавляется, мы видим на примере тех лет, когда в Советском Союзе господствовал атеизм.
Элиас Канетти: «Умер ли Бог или нет: невозможно умалчивать о Нем, присутствовавшем здесь так долго».
«Бога я в космосе не видел», – сказал Юрий Гагарин после короткого полета вокруг Земли 12 апреля 1961 года. Это был превосходный рекламный слоган атеистической идеологии, который в Советском Союзе многими высмеивался. Западным интеллектуалам, имевшим проблемы скорее с Церковью, нежели с атеизмом, такое высказывание нравилось.
Однако с этим дело обстоит не столь однозначно: Эмманюэль Левинас видел в пустом небе, в котором Гагарин не смог обнаружить Бога, победу над языческими суевериями и подтверждение трансцендентности Бога, о чем он написал в том же 1961 году в маленькой статье с грандиозным названием «Хайдеггер, Гагарин и мы». В полете Гагарина он видит освобождение от мелочной националистической перспективы, которая приводит к «рассечению человечества на туземцев и чужаков»: «Техника вырывает нас из хайдеггеровского мира и из суеверий
Для Левинаса Гагарин «расколдовал Природу», «открыл человека в обнаженности его лица».
Федоров мечтал о соединении с природой – и в этом смысле, скорее, оставался привязанным к хайдеггеровскому «месту» и хайдеггеровской «вещи», даже и в космосе.
Как выглядит эта дилемма сегодня? Сегодня, на мой взгляд, многие люди хватаются за суеверия места, происхождения, «идентичности» и не тоскуют по «человеческому лицу в его обнаженности».
Война в Украине вернула нам европоцентризм (никогда не исчезавший, а лишь отрицавшийся). Шовинизм, ненависть и устарелые представления о патриотизме, которые хлынули из официальной России, оказываются заразными.