Разговор о трауре полностью

Я только сейчас стала воспринимать это осознанно (или нет? Все повторяется, даже ощущение, что я только сейчас узнаю боль в ее полной силе).

22 декабря

Специальная литература и рассказы пребывающих в трауре – о том, чтó с человеком происходит в первое время траура.

Что-то из этого было и у меня:

Мне случалось заблудиться в ближайших окрестностях. Во время пятиминутной поездки в метро – по хорошо знакомому, уже не одно десятилетие, маршруту – я в панике спрашивала других пассажиров, куда идет этот поезд.

Одышка и дыхательная недостаточность.

Я утратила ощущение дистанции и разговаривала с людьми намного откровеннее, чем когда-либо прежде и после.

Я не могла есть.

Онемение всех чувств и, несмотря на это, невыносимая боль (слово, которое раздражающе маловыразительно, но никакой замены ему все еще нет).

Время стало ощутимым: оно ощущалось как физическая субстанция, которая сошла с ума. Временнóй туннель без настоящего.

Перед лицом смерти: отсутствие настоящего. Одновременное протекание прошлого и будущего. Между ними вакуум. Временнáя аномалия, связанная с неким пограничным опытом.

Возможно, отсутствие настоящего позволяет переносить непереносимую боль. Только зачем?

Позже настоящее переедет тебя, как локомотив.

Пока не придет утешение, еще мерцает надежда.

Рана – горячая, открытая, она пахнет шелковистой кровью. Шрам – холодный, закрытый и уродливый.

Позже жизнь будет просачиваться внутрь сквозь пóры времени и своим зловонием заполнять стерильное пространство без настоящего – настоящим. Агрессия настоящего.

Жизнь стоит тихо, пока не затянется рана.

Потом она начинает двигаться.

Жизнь с лицом палача.

Сегодня мне кажется невероятным, что я, когда не прошло еще и месяца после смерти Олега, уже была в состоянии что-то записывать. Первый абзац этой дневниковой записи я вычеркнула, потому что он показался мне слишком беззащитным; он звучал так: «Жизнь и счастье закончились. Что остается? И для чего?» Как и всякий аутентичный вскрик, это есть нечто беспомощное и стыдное.

Время траура – парадоксальное время, когда непрерывное изменение всех вещей застопоривается. Как если бы пребывающий в трауре был исключен из этого закона.

Такое состояние есть нарушение закона непрерывного изменения. Мир – это процесс. Человек – это процесс. А мертвый человек?

Что траур утрачивает свою застылость, это не целительное воздействие времени, а скорее уж оскорбительное. Подвержен ли и умерший изменениям? Я имею в виду не его тело и не его душу, а умерших, какими они предстают в сознании тех, кто переживает траур по ним. Изменяем ли и искажаем ли мы их в наших воспоминаниях? Наверняка.

22 декабря 2022

«Перед лицом смерти: отсутствие настоящего. Одновременное протекание прошлого и будущего. Между ними вакуум. Временнáя аномалия, связанная с неким пограничным опытом».

Позже, когда я опять в какой-то мере могла думать, мне пришло в голову, как близки к этому состоянию последние страницы «Турдейской Манон Леско» Всеволода Петрова (немецкое издание этой книги было своего рода «семейным проектом»: Даня перевел книгу, Олег написал послесловие к ней, а я – комментарии).

Конец книги – это первые часы траура: «…та же степь оставалась под ногами, тот же дождь и облака вокруг. Так, может быть, идет душа после смерти. Вера была со мной. Я знал, что иду по границе жизни и смерти и что эта граница – бессмертие».

Это история любви: офицер и медицинская сестра в санитарном поезде. Снаружи – Вторая мировая война. Он видит в ней новую Манон Леско (Олег пишет в послесловии, что читателю необязательно иметь какие-то предварительные знания о первоначальной Манон Леско из романа аббата Прево: «…нужно просто помнить, что это имя олицетворяет любовь, красоту, предательство и несчастье перед кулисами XVIII столетия»). Медицинская сестра, Вера, гибнет во время бомбардировки.

Все стало совсем по-иному: кончилась память, ничего не осталось от связей с людьми и вещами…