Позже, в то время, которое было самым тяжелым для него, когда уже стало очевидно, что он находится во власти какой-то убийственной силы, но мы еще не знали диагноза, Олег набросал в записной книжке несколько строк, которые из-за их приватного характера являются исключением, ведь в остальном это были рабочие заметки писателя (но и они отчасти нашли для себя место в монологе умирающего 4 июня 1792 года, в Москве, Якоба Михаэля Рейнгольда Ленца (в «Неизвестных письмах»)): «Оказывается, отсутствие будущего (не отсутствие будущего вообще, а отсутствие внутреннего ощущения будущего) равняется отсутствию времени вообще. Но нельзя сказать, что ты живешь сейчас – ты как бы и не живешь, потому что этого сейчас нет, оно было, оказывается, только шаг, только ступенька в будущее. И прошлое – хотя и существует, но – встало, остановилось, потеряло значение. Я всегда думал (и говорил, и писал), что назначение литературы остановить время. Может быть, каким-то другим образом и да, но вот оно по ощущению остановлено – и счастья это не приносит. Очевидно, время – это будущее».
Возможно, я называю «настоящим» то, что Олег называет «будущим» (и он тоже пишет, что этого «сейчас» нет).
Настоящее и будущее, по-видимому, бесшовно переходят друг в друга, но швы имеются, и прошлое представляет собой покрытый рубцами ландшафт.
Когда я 3 августа написала: «Перед лицом смерти: отсутствие настоящего. Одновременное протекание прошлого и будущего. Между ними вакуум. Временнáя аномалия, связанная с неким пограничным опытом», – я (ощутимо) разделяла абсолютную пассивность умерших. В расселине между временем живых и отсутствующим временем мертвых пребывающие в трауре оказываются поблизости от своих умерших. Nunc stans, замирание времени, застывшая вечность умерших.
Об этой временнóй аномалии траура говорят редко.
Только прочитав книгу Дениз Райли, я наконец поняла, что я не одна. «Проживаемое время, лишенное протекания» – так называется ее траурное эссе о жизни, из которой изъято время. Для нее это означает: изъято из жизни человека, переживающего траур по собственному ребенку. Она называет это «замораживанием времени», «временем под арестом», она пытается передать это «исключительное ощущение атемпоральности». То, что я определяю как отсутствие настоящего, она (как и Олег) описывает как отсутствие будущего.
Это замершее время можно описывать как отсутствие будущего или как отсутствие настоящего. В заметках Олега речь не о том, что времени нет, но о том, что оно отсутствует.
Мое физическое ощущение – что прошлое и будущее продолжают двигаться, но что меня это больше не касается. Что меня ничего больше не касается. Как если бы я находилась в туннеле и знала, что внизу и вверху прошлое и будущее продолжают течь, но это не оказывает на меня никакого воздействия.
«Как если бы» – речевая форма, которая здесь не подходит, потому что это ощущается на собственном теле, на собственном дыхании, на собственном удушье.
«„Наше счастье – только в настоящем моменте“: сентенция стоиков. Ирония заключается в том, что ты сейчас вполне достигла жизни исключительно в „сейчас“, но лишь вследствие этой смерти», – пишет Дениз Райли. Олег: «Я всегда думал (и говорил, и писал), что назначение литературы остановить время. Может быть, каким-то другим образом и да, но вот оно по ощущению остановлено – и счастья это не приносит».
Человек подходит осязаемо близко к какой-то тайне времени и мира, к которой все стремятся, – но лишь ценой экзистенциальной катастрофы, когда все, включая все тайны времени и мира, становится ему безразлично. Не совсем так, в одном смысле не безразлично: ты думаешь, что если время не таково, как ты думал, то, может быть, существуют какие-то неизвестные нам законы природы, которые снова соединят нас и наших умерших, «какой-то еще не понятый способ возвращения к людям, которых мы любили и потеряли» (Сьюзан Хоу).
14 января
Однажды я слушала электронную композицию: все симфонии Брукнера, уплотненные в четырехминутную пьесу. Так может звучать жизнь после смерти: время уплотняется, и все происходит одновременно – даже не за четыре минуты, даже не за одно мгновение, потому что мгновение уже есть какая-то длительность, а вне привязки ко времени и всё сразу. Вспоминать таким образом обо всем, что Олег и я пережили вместе, – в освобожденной от времени одновременности: это и было бы, пожалуй, тем, что представляла (представляет) собой наша жизнь.
Дениз Райли спрашивает себя, почему существует так мало свидетельств об этом темпоральном нарушении, связанном с трауром.
Она тоже не может обойти стороной Орфея, хотя в ее эссе о трауре мало интертекстуальных отсылок именно по той причине, что об этой временнóй аномалии – при всей несомненности существования такого состояния – данных почти что нет.